Кристин Файрайз (Kristin Feireiss) — влиятельная фигура, чье имя связано с множеством архитектурных институций, премий и конкурсов. Для перечисления всех ее регалий не хватило бы и целого материала: она выступала соучредителем первой частной архитектурной галереи Aedes Architecture Forum в Берлине, дважды курировала павильон Голландии и входила в международное жюри на Венецианской биеннале, решала судьбу наиболее престижных архитектурных наград, в том числе премий Миса ван дер Роэ и Притцкера, руководила Нидерландским архитектурным институтом (NAi).

В октябре 2019 года Кристин прибыла в Казань и совместно с Филипом Юанем, Сергеем Чобаном, Михилом Ридайком и другими членами жюри оценивала проекты Второй Российской молодежной архитектурной биеннале. Мы встретились с Файрайз в последний день конкурса.

Кристин Файрайз во время защиты проектов на Второй Российской молодежной архитектурной Биеннале © Александра Живушкина

Вы состояли в жюри многих конкурсов и премий. Что изменилось в повестке и критериях архитектурных наград за эти десятилетия?

В целом, все подчинено одним и тем же правилам. Вне зависимости от конкурса, глава жюри должен быть очень сдержанным и беспристрастным. Некоторые активно продвигают своих кандидатов, но в результате теряют работу. Я часто сужу открытые конкурсы, и они всегда более трудные для молодых и неизвестных участников. Судьям гораздо сложнее сделать правильный выбор, так как очень часто они не располагают достаточным количеством времени. Сейчас [, в ходе Молодежной биеннале,] у нас было 30 проектов и мы работали по 5-6 часов каждый день. А представьте, что в открытом конкурсе на Рейхстаг их было 2000! Но даже если я сразу четко вижу работу, которая может стать лучшей, то никогда не упоминаю об этом в начале отбора. Это часть моей стратегии — позволить другим высказаться, и только после этого предложить кандидатуру.

«Перед тем, как вынести решение, мы отправляемся в недельное путешествие»

Что касается Притцкеровской премии, в которой вы также состоите в жюри: как изнутри выглядит процесс выбора лауреата?

Прежде всего должна сказать, что жюри этой премии сильно отличается от других [, в которых я состояла]. Среди его участников есть историки, художники и даже адвокат, как в этом году. При этом там очень мало архитекторов. Перед тем, как вынести решение, мы отправляемся в недельное путешествие — например, однажды мы летали на вертолете над Севером Европы. Подобные поездки устраивают и во время премии Миса ван дер Роэ, где я также была в составе жюри, но там судьи целенаправленно едут смотреть на объекты претендентов. С Притцкеровской премией все обстоит иначе: эта награда касается не столько проектов или одного здания, сколько личности конкретного архитектора и его вклада для последующих поколений. И когда мы путешествуем, то вообще не говорим про кандидатов, которых выберем, даже если видим их объекты. Это вопрос доверия друг к другу. Цель этих поездок в том, чтобы сблизиться, стать тесным и сплоченным сообществом. Когда мы переходим непосредственно к обсуждению, это делает выбор более легким.

Кристин Файрайз во время церемонии присуждения Притцкеровской премии 2015 года © Ryan Troy

Решение выносят за один день. Исполнительный директор Притцкеровской премии Марта Трон (Martha Thorne) представляет предложенные нами кандидатуры. Перед этим она также направляет письма во всевозможные архитектурные институции и спрашивает у них, кого бы они выбрали. Это делает премию более демократичной.

В 2010-е Притцкера несколько раз получали относительно молодые архитекторы — Алехандро Аравена, Шигеру Бан, Ван Шу. Можно ли утверждать, что это тенденция, и премия «молодеет»?

Критерии, по которым определяют лауреатов, всегда одни и те же. Но вы не можете сравнивать Притцкеровскую премию 40-летней давности с нынешней. Потому что эта награда — реакция на настоящее время, на социальные проблемы и способы преодолеть их. К примеру, Аравена разработал для своей страны низкобюджетное жилье. Когда мы путешествовали по Чили, то видели эти дома. Изначально в каждом здании была пустующая часть: только голые стены и крыша. Жильцы украсили и разрисовали их так, как им хотелось, а в этих пустых пространствах многие организовали собственный бизнес. Одна женщина стригла своих детей, и у нее появилась возможность открыть парикмахерский зал. Другая — сделала собственное ателье. Еще один мужчина, который очень любил печь, при небольшой финансовой поддержке со стороны местных властей основал пекарню и теперь делает хлеб для всей улицы. Все это очень, очень важно. Вот почему Аравена получил Притцкеровскую премию.

Проект Villa Verde Алехандро Аравены
© Suyin Chia
 
 

С лауреатом этого года Аратой Исодзаки мы делали выставку 30 лет назад. Было очень интересно следить за карьерой и жизнью друг друга. Он получил премию в почтенном возрасте, и не все были согласны с этим решением. Некоторые сочли, что Арата не слишком ярко проявлял себя в последние годы, но я была счастлива, что его наградили. Он обладает по-настоящему визионерским чутьем и поддерживал минимум два поколения юных архитекторов. Когда в 1995 году в Кобе произошло мощное землетрясение, японское правительство не хотело придавать это широкой огласке. Исодзаки тогда был уполномоченным по павильону Японии на Венецианской биеннале, и он нашел способ показать эту трагедию через экспозицию. Конечно, после этого у него было много проблем с властями, и тем не менее он пошел на это.

«Почти все биеннале — инициатива одного-двух человек»

Два дня назад на пресс-конференции вы подчеркнули, что Молодежная биеннале в Казани — единственная в своем роде, и больше нигде в мире не проводят подобные мероприятия для молодежи. Как вы считаете, в чем причина?

Думаю, вам надо задать этот вопрос уполномоченным людям. Я присутствовала на многих биеннале, и они почти всегда были инициативой одного-двух человек, в данном случае это Сергей Чобан и Наталия Фишман-Бекмамбетова. Мне кажется, они составили удачную комбинацию. Наталия — фантастический менеджер и у нее прекрасные связи, а Сергей отвечает за концепцию, имеет большое влияние и активно поддерживает архитекторов. И это прекрасно — что люди, объединенные идеями, наконец имеют огромную силу [для изменений в мире]. Если конечно они хотят ее использовать, а не стоят застенчиво в углу.

Вы говорили, что в России 80-х было много талантливых молодых архитекторов, но не всем удалось состояться в профессиональном плане. Почему так произошло и как молодому поколению не повторить этих ошибок?

Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны обратиться к 20-м годам прошлого века. В русской архитектуре это время конструктивистов. Мы все еще обращаемся к их наследию, и я до сих пор не могу себе объяснить, как возникла эта волна. Фантастический период и великие архитекторы! Но следом наступил период, когда средствами архитектуры уже невозможно было высказать так много. Вероятно, это было связано с политической обстановкой в стране.

«В конце XX века господствовал постмодернизм. По моему личному мнению, это было ужасное время»

Я хорошо знаю по Польше, что страны Восточной Европы перенимают веяния Западной Европы. В конце XX века там господствовал постмодернизм, и, по моему личному мнению, это было ужасное время. Как раз в момент, когда это направление начало угасать, Россия подхватила его, и в вашей стране появилось много-много построек в этом стиле. Когда меня пригласили в жюри на конкурс проектов для Мариинского театра, то я увидела, что концертные залы выглядят так же, как торговые центры.

Таким образом, после конструктивизма для российских архитекторов считалось нормальным заимствовать что-либо у других стран. Но теперь они наконец вольны разработать собственный стиль. И я очень оптимистично смотрю в будущее — в России грядет время новых молодых архитекторов, и отчасти этот процесс уже начался. Единственное, что я могу им посоветовать — это верить в себя. И еще им важно держаться друг друга, как это делали коллективы Team 10 и New York 5. Никто не должен сражаться в одиночку.