«Возможно, в любое время люди жили счастливее, чем в наше. Но никогда прежде они не одевались так красиво, хорошо и практично. Одна только мысль, что мне пришлось бы по утрам облачаться в тогу и целый день, целый божий день, не снимая, таскать на себе эту драпировку, могла бы довести меня до самоубийства».

С этих слов начинается эссе Адольфа Лооса «Почему мужчина должен быть хорошо одет» о моде начала XX века. Как и другие тексты Лооса, эссе написано легким и остроумным языком и ныне стало ценным источником знаний о повседневной культуре Европы — такой, какой ее застал один из первых теоретиков и практиков модернистской архитектуры.

С разрешения издательства Strelka Press публикуем несколько отрывков из книги.

Об униформе


«Униформу можно ввести только тогда, когда она соответствует не только уставу, но и ощущению и здравому смыслу человека, который должен ее носить. Речь идет о том, чтобы элементы одежды не заталкивали человечество назад, не замедляли темп его развития. Но так как, по милости старой монархии, среди нас живут и несовременные люди, формулировку следует уточнить: униформа должна соответствовать ощущению и здравому смыслу современного человека».

О национальных костюмах


«Мне тоже очень нравятся старинные наряды. Но это отнюдь не дает мне права требовать, чтобы мой соплеменник надевал их для моего удовольствия.

Национальный наряд — одеяние, застывшее в определенной форме, оно более не развивается и всегда означает, что его носитель перестал изменять свое состояние. Национальный наряд — воплощение резиньяции. Он говорит: я сдаюсь, я больше не пытаюсь занять лучшую позицию в борьбе за существование, я отказываюсь развиваться. Когда крестьянин еще смело и весело боролся, когда был полон самых радужных надежд, он вовсе не жаждал носить тот самый наряд, в каком щеголял его дед. Средние века, эпоха крестьянских войн, Возрождение не знали упрямой приверженности к формам одежды. Различие в одежде между горожанином и крестьянином было обусловлено только различным образом жизни. Тогда горожане и крестьяне относились друг к другу так же, как нынче горожане и фермеры».

О шерстяной одежде


«Это исконная, первобытная одежда. Ее никто не изобретал. Она даже не формировалась. Всегда была с нами, даже в эмбриональные времена человечества. Досталась нам от праматерей. Это одеяние того, кто духовно богат. Одеяние того, кто самостоятелен. Одеяние человека, чья индивидуальность настолько сильна, что он уже не в состоянии выразить ее красками, перьями и изощренным покроем платья. Горе живописцу, который выражает свою индивидуальность, надевая бархатный сюртук. Такой художник признает свое бессилие».

О женской моде


«Итак, изменение в мужской одежде вызывается тем, что широкие массы, взбираясь по социальной лестнице вверх, тем самым обесценивают первоначально аристократическую моду, и настоящим аристократам (или тем, кого толпа считает таковыми) приходится искать новую моду, чтобы отличаться от прочих. Перемены в женской одежде диктуются только переменой чувственности.

А чувственность видоизменяется постоянно. Определенные завихрения обычно скапливаются в одной эпохе, чтобы потом уступить место другим. Листать самый невинный модный журнал—все равно что читать обвинительные приговоры по статьям нашего Уголовного уложения. За примерами ходить недалеко. В конце семидесятых и начале восьмидесятых годов XIX века махровым цветом расцвела литература реалистических откровений: от описания пышных женских форм до сцен самобичевания. Достаточно вспомнить имена Захер-Мазоха, Катюля Мендеса и Армана Сильвестра. Вскоре полнота, зрелая женственность решительно вошла в моду, заявила о себе в женской моде. Те, кто не обладал пышными формами, должны были их подделывать: le cul de Paris, турнюр. Теперь наступила реакция. На службу моде призвана юность.

И в моду вошла девочка. Лакомым кусочком стала незрелость».

О том, зачем нужна хорошая обувь


«Мы в Австрии вступаем в новый век в хорошей обуви. А хорошая обувь нам понадобится, потому что новый век будет маршировать. Американец Уолт Уитмен, величайший поэт, которого породили германцы со времен Гёте, провидел этот век. Уитмен пророчествует:

Утомились, ослабели, и их урок пришел
к концу, там, за дальними морями?
Мы их ношу поднимаем, их работу и их урок,
Пионеры! о пионеры!
Старое осталось сзади,
Новый, краше и сильнее,
свежий мир, могучий мир,
Мы в этот мир ворвемся с боем,
в мир похода и труда!
Пионеры! о пионеры!

Нет, старина Уолт Уитмен, мы не остановились. В нас еще течет кровь готовых к походу германцев. И мы внесем свою лепту и преобразим наш стоячий и сидячий мир в мир труда и марша».