Как считает Джулия Ловелл (Julia Lovell), архитектурная повестка Китая — это «парадокс политической системы страны, запечатленной в миниатюре». Слово «миниатюра» здесь выглядит почти иронично: сегодня КНР переживает самую крупную урбанизацию в истории, а китайские города ассоциируются у большинства не с пагодами и деревушками, а небоскребами и бесконечными стройками. Причины и последствия этого феномена стали главными темами эссе Ловелл «Необычайно и восхитительно: архитектура и власть в Китае».

Все началось с «Культурной революции» в середине 1960-х. Ее предводитель Мао Цзэдун назвал китайский народ «чистым листом бумаги, на котором можно написать любые иероглифы». Главной задачей для архитекторов в этот период становятся сооружения, отвечающие практичности и экономии, в то время как эстетика и сохранение наследия отходят на второй план — государство считает, что красоту необходимо сохранять, но «по возможности». Последователи Мао подхватили эту идею, отказавшись от всяких ограничений.

Сегодня китайская архитектура куда меньше подчинена плановой экономике, но, как пишет Ловелл, она является воплощением того, что «за рыночным капитализмом скрывается государственный контроль, космополитический гламур сосуществует с однопартийным авторитаризмом и частенько поддерживает его».

Мы выбрали из книги три интересных отрывка и благодарим издательство Strelka Press за возможность использовать их в тексте.

 

Архитектура всегда была проекцией власти. И средством массовой информации

«Это способ взрастить свое эго до масштабов какой-то территории, города или даже целой страны, — пишет Деян Суджич. — Архитектура делает то, на что ни одна другая форма культуры не способна, она прославляет и возвеличивает единоличных самодержцев и подавляет индивидуальность в массах. Ее все еще можно рассматривать в качестве самого важного и самого влиятельного средства массовой информации».

Амбициозные архитекторы и диктаторские режимы долгое время оказывали поддержку друг другу. Ибо архитектура в большей мере, нежели любая иная творческая деятельность, зависит от концентрации богатства и власти, от возможности государства управлять ресурсами и рабочей силой. «Архитекторы — первосортные шлюхи, — заявил во всеуслышание Филип Джонсон (который сам в 1930-х годах был одержим идеей фашизма). — Мы можем отказываться от проектов так же, как они могут отказать некоторым своим клиентам, но если хочется остаться в деле, кому-то все равно придется отдаться».

Филипп Джонсон
© B Pietro Filardo
 
 

Отношения Гитлера с Альбертом Шпеером служат классическим примером тесной связи между архитектурой и властью: связующие нити между этими двумя понятиями переплелись в голове фюрера до такой степени, что стало неясно, были ли для него (несостоявшегося архитектора) здания способом построения государства — или государство стало способом построения зданий его мечты. «В сильной Германии должна быть великая архитектура, поскольку архитектура есть основной показатель национальной силы и мощи», — заявил он в 1920-х. Десятью годами позже он переформулировал этот тезис с точки зрения власти: «Наши враги будут догадываться об этом, но наши последователи должны это знать. Новые здания возводятся для укрепления нашей власти». В 1945 году, когда наполовину выстроенная Германия Альберта Шпеера лежала в руинах, союзники осудили его архитектурные проекты как идеологическое оружие массового уничтожения. Предпоследний заключенный тюрьмы для нацистских преступников Шпандау, Шпеер отсидел там дольше, чем высокопоставленные нацистские чины, пролившие кровь невинных людей.

 

Рем Колхас симпатизирует китайскому авторитаризму

Лишь немногие из архитекторов честно признают, что привлекательность Китая в качестве рабочего пространства связана с китайским авторитаризмом. Рем Колхас — представитель такого честного меньшинства. «Сегодняшняя архитектура зависит от рынка и его условий, — посетовал он на работу на Западе. — Архитектура превратилась в шоу». В Китае, напротив, архитектор процветает в условиях филантропического деспотизма.

«Больше всего в Китае меня привлекает то, что государство до сих пор там присутствует. Оно может выступить с инициативой, масштаб и характер которой практически ни одна структура не в состоянии себе позволить или даже рассматривать... Со своей стороны, мы выступаем только с самыми благими намерениями. Но мы не можем отвечать общественным интересам без помощи более крупной структуры, такой как государство. Хуже всего то, что все наши самые радикальные, инновационные и искренние идеи требуют серьезных спонсоров».

Штаб-квартира CCTV в Пекине по проекту Рема Колхаса © Eric Gregory Powell

Насколько мне известно, ни один архитектор не признал, что возможность Китая профинансировать их фантазии в значительной мере зависит также и от дешевой рабочей силы, от поддержки рабочих — мигрантов из деревни, которые, несмотря на трудности и опасности работы на крупных объектах, все еще способны зарабатывать там намного больше, чем в экономически отсталой сельской местности. Потому-то они и продолжают стекаться в крупные города, к примеру — в Пекин, невзирая на кабальные контракты, отсутствие техники безопасности и плохие жилищные условия, а также исключение из систем здравоохранения и образования, доступных обычным горожанам.

 

Земля — важный ресурс однопартийного государства

До 1980-х годов земля в Китае не была товаром. Убежденный в том, что частное землевладение представляло собой ключ к капиталистической эксплуатации, Мао после 1949 года запретил продажу или покупку земли. Пока на протяжении 1950-х годов шла национализация частных предприятий, происходил бесплатный дележ первоклассной сельскохозяйственной недвижимости между социалистическими рабочими единицами (данвеями) — разрастающимися территориальными комплексами, в которых находились рабочие места, жилье, места отдыха и даже школы и больницы. В ходе Культурной революции партия продолжила гонения на домовладельцев — молодые штурмовики Мао, хунвейбины, развешивали красные плакаты на дверях немногочисленных сохранившихся в Пекине частных домов, призывая владельцев передать им документы на имущество: «А все без исключения отказавшиеся от выполнения приказа будут убиты». Даже после передачи таких документов людей выселяли за город, а их жилье переходило в собственность правительства и сдавалось внаем. Лишь немногим выплачивалась компенсация. Между тем за городом вся сельскохозяйственная земля раздавалась громадным, подконтрольным партии колхозам, куда входили десятки тысяч индивидуальных фермерских хозяйств. Хотя присоединение к колхозам было условно-добровольным, в реальности выбора практически не было.

В период после кончины Мао Цзэдуна правительство извлекло поразительную выгоду из земли, конфискованной в 1950–1960-х годах. В 1982 году в конституцию по-тихому внесли изменения, чтобы узаконить государственную собственность на все земли сельскохозяйственного назначения. В 1988 году государство приняло новый закон, позволяющий ему извлекать выгоду из такой собственности. Хотя землю все еще нельзя было свободно покупать или продавать, государство уже имело право заключать краткосрочные договоры аренды (сроком до 75 лет). Таким образом, оно получает и средства от сдачи в аренду, и пошлину от сделки, сохраняя за собой право собственности. С 1990-х годов, когда цены на землю стремительно взлетели (с 2003 по 2010 год стоимость недвижимости в Шанхае, например, выросла на 150%; стоимость среднего дома в Пекине теперь превышает размер средней годовой зарплаты в 36 раз; для срав- нения: в Нью-йорке она превышает среднюю зарплату 12 раз), продажа прав на землепользование стала основным источником (вероятно, 60%) доходов государства. А каждое муниципальное правительство старается взвинтить цены на землю (для привлечения бóльших инвестиций) посредством архитектурного украшательства — строительства стадионов, торговых площадей, универмагов, штаб-квартир интернациональных корпораций, глобальных управленческих центров и проч. Для местных органов власти честолюбивые архитектурные проекты превращаются в магический экономический цикл: грандиозные проекты привлекают инвестиции, которые, в свою очередь, обеспечивают развитие инфраструктуры, повышение цен и реализацию еще более грандиозных проектов. Чем более успешен город в финансовом отношении, тем больший контроль над его финансированием можно получить. Правительственные чиновники зачастую выступают партнерами в строительных проектах, представляя партийные интересы на официальном или неофициальном уровне. Потенциальная выгода от такого сотрудничества феноменальна: более половины китайских миллиардеров сколотили состояния на недвижимости (оставшаяся треть обогатилась, работая правительственными консультантами). В 1995 году мэр Пекина был снят с должности по обвинению в получении взятки в размере 37 миллионов долларов от миллиардера-де елопера из Гонконга Ли Кащина за снос нескольких строений Запретного города под строительство ко- лоссального торгового центра высотой 68 метров.

Таким образом, в Китае урбанизация и архитектура не только опознавательные знаки космополитической современности страны — это еще и материальное жизнеобеспечение однопартийного государства. Из-за отсутствия демократии и прозрачного судопроизводства гражданское общество в Китае противится строительным альянсам бюрократов и бизнесменов с большими связями, даже если они разрабатывают проекты на благо общества. Практически каждый блестящий новый городской торговый центр, тематический парк или коттеджный поселок вырос на земельном участке, полученном в ходе ожесточенной конкурентной борьбы.