Книга Марии Элькиной «Архитектура. Как ее понимать»

Рассказываем о книге Марии Элькиной «Архитектура. Как ее понимать», которая вышла в конце 2018 года в петербургском издательстве «Арка».

Книга Марии Элькиной «Архитектура. Как ее понимать»

Если перед автором стоит цель научить читателя разбираться в архитектуре, то почти наверняка он начнет свою книгу с погружения в историю. Он будет рассказывать о видах ордеров, основных архитектурных формах, о том, как человек постепенно подчинял себе пространство, пока от мегалитов не перешел к небоскребам.

Такой подход, конечно же, имеет право на существование. Но это не единственный метод, который позволяет ориентироваться в архитектуре. Архитектурный критик Мария Элькина убеждена: энциклопедические знания здесь не только не являются необходимостью, но бывают и вовсе вредны.

«Чтобы понимать архитектуру, не нужно совершенно ничего (и эта книга не исключение), кроме способности удивляться, смотреть на вещи так, будто видишь их впервые, Порой наивному взгляду открывается больше, чем искушенному», — пишет она в предисловии книги.

Собственно, все издание служит подкреплением этому тезису. Оно поделено на два компонента: это большие статьи, посвященные тому или иному феномену или проблеме, и краткие тексты о конкретных объектах. Многое разобрано на примере западных шедевров — палаццо Ручеллаи во Флоренции, архитектурном ансамбле Брюгге, Ригли-билдинг в Чикаго. Но автор не ограничивается Европой и Америкой, перенося нас то на экзотические острова Бора-Бора, то в сияющий вывесками Токио. Каждый из мини-текстов сопровождает графика архитектора Сергея Чобана.

С разрешения автора и издательства мы публикуем отрывок из главы «Самые необычные здания. Как создаются шедевры».

***

Вопрос, почему одни здания становятся шедеврами, а другие — нет, в равной степени занимает архитекторов и далеких от архитектуры обывателей. Первые думают, что же такое надо сделать, чтобы именно твое творение попало в толстую книгу с названием «Сто шедевров мировой архитектуры» и дату его постройки вместе с именем автора заучивали бы студенты важных университетов. Вторые пытаются понять — бывает, что и с недоумением, — почему одни сооружения должны вызывать у них большее восхищение, чем другие. Как быть человеку искусства со своими большими и часто болезненными амбициями, в чем состоит залог его успеха или посмертной славы — отдельный разговор, которому посвящено немало произведений художественной и нехудожественной литературы. Относительно же того, как нам, заурядным прохожим, оценить результаты их трудов, не принято высказывать сомнений. По умолчанию предполагается, что шедевр всякий способен распознать, а кто не способен, обладает каким-то принципиальным недостатком вроде отсутствия вкуса или образования. Чаще всего в результате подобной установки мы не стремимся наверстывать упущенное, а нивелируем собственное восприятие, предпочитая полностью полагаться на чужое, как бы общепринятое мнение. Так остается меньше шансов оказаться в дураках, но и научиться видеть в архитектуре чудо — тоже гораздо меньше. Еще больше к отсутствию личного взгляда располагает сравнительно недавно возникший феномен популярной архитектуры. Несколько десятилетий назад на смену понятию «шедевр» пришло другое слово — «икона». Изначально «иконами» стали называть произведения современных прославленных архитекторов, однако постепенно определение перекинулось и на все построенное в предыдущие века. Мы можем сейчас назвать иконой не только Музей Соломона Гуггенхайма в Бильбао, но и купол собора Святого Петра Микеланджело, и колоннаду Джана Лоренцо Бернини перед ним. Восприятие памятника архитектуры как звезды телеэкрана для самих зданий является таким же испытанием, удачей и ношей одновременно, как слава для актера.

Знакомое по открыткам здание разглядеть куда сложнее, чем то, что не растиражировано. Даже кинозвезда хороша не узнаваемостью, а игрой. Если кто-то решил, что именно эта постройка выделяется из сотен тысяч других, то интересно бы знать причины — а они могут казаться более очевидными, чем есть на самом деле.

Как и во всем остальном, популярность в архитектуре не подразумевает непременно, что вы имеете дело с гениальным произведением, но она не является и доказательством обратного. Иные произведения человеческого гения могут быть и вовсе незаметными. Главная работа великого Франческо Борромини, церковь Сант-Иво алла Сапиенца в Риме, находится во дворе университета, открыта всего несколько часов в неделю, и даже столь суровое ограничение доступа не создает ажиотажа.

Широкая известность произведения архитектуры всегда обусловлена, даже больше, вероятно, чем живописи или литературы. Она определяется местоположением, заказчиком, социальной ролью. Важнейшую постройку великого Палладио в Виченце видят в сотни раз меньше людей, чем венецианский Дворец дожей, хотя имя архитектора последнего мало кто вспомнит, не заглядывая в справочник. И все только потому, что свой шедевр Палладио создал по заказу отставного ватиканского чиновника Паоло Альмерико на частной территории в пригороде. Похожая судьба ждала и многих архитекторов XX века. Нет сомнений в том, что если бы венский архитектор Отто Вагнер построил церковь Святого Леопольда в центре Вены, а не на территории госпиталя на окраине, ее посещало бы куда большее количество человек. Чтобы увидеть лучшие работы Ле Корбюзье, придется посетить не самые популярные места Франции. Очень часто понимание ценности творения остается уделом профессионалов и дотошных любителей.

Только пара десятков воскресных посетителей Сант-Иво почувствуют радость от соприкосновения с чем-то почти необъяснимым: искривление пространства под куполом так убедительно, что можно подумать, будто это отсюда Эйнштейн списал свою теорию. Попытка рационально объяснить, что же такого особенного сделал Борромини, равно как и его отчасти более успешный конкурент Бернини, никогда не будет исчерпывающей, поскольку ни каждое отдельно взятое качество их построек, ни их совокупность не объясняют производимого ими магического эффекта. В них есть, вдобавок ко всем выдающимся художественным и техническим решениям, некая неуловимая цельность (не обязательно завершенность), не поддающаяся словесным описаниям и определениям. Можно сказать, что особенное здание способно вызывать в людях особенные чувства. Собственно, если уж по большому счету, то только с этой целью они и строились. Однако одни только субъективные критерии, без объективных, стоят так же недорого, как последние без первых.

Словарь Ожегова подскажет, что «шедевр» — это «исключительное по своим достоинствам произведение искусства, образцовое создание мастера». Витрувий утверждал, что есть три мерила архитектуры — польза, прочность и красота. Этимологически «шедевр» происходит от французского слова, в Средневековье обозначавшего образцовое изделие, которым ремесленник доказывал свое право быть мастером. Наконец, для нас, когда мы оглядываемся назад, шедевр — это наиболее яркое отражение ценностей эпохи, создавшей его. Здесь можно усмотреть и противоречие: если великие произведения архитектуры создаются для вечности, то какая разница когда. В действительности разница колоссальная, и объясняется она тем, что всякий творец взаимодействует именно с тем миром, который его окружает, и чем тоньше и проницательнее он его ощущает, тем более убедительным будет в конце концов созданное им. Поскольку эволюция является важной частью наших представлений, то каждый исторический момент с его мировоззрением и техническими возможностями оказывается неповторимым.

Отсюда же происходит в конечном итоге и идея сохранения: если эпоха ушла, то ничего подобного создать уже никогда не удастся. Здесь мы говорим, правда, только о европейской культуре. С восточной стороны мир выглядит более статичным, традиция важнее новации. Стиль построек мог сохраняться неизменным на протяжении столетий, но в то же время и благоговения перед оригиналом гораздо меньше. Главный синтоистский храм Исэ в Японии перестраивается заново каждые 20 лет, это считается необходимым, поскольку обиталище божеств не должно быть ветхим. Основан храм Исэ, или, как его еще называют, Дзингу, был в IV веке до нашей эры, нынешние формы обрел в III веке нашей эры, но физически последняя его версия относится к 2013 году. Попытка назвать год постройки этого сооружения человека, принявшего европейскую концепцию времени, ставит в тупик, однако для склонных к созерцательности японцев непрерывность важнее точки отсчета. Растения распускаются, цветут, увядают и распускаются снова. Так же и храм.

В западном представлении о синонимичности течения времени и прогресса далеко не любое столетие и место хороши для создания шедевров. Рим Возрождения был куда более подходящей площадкой для этого, чем тот, каким он стал в XIX веке или сегодня. Достижения в архитектуре отчасти совпадают с общим состоянием культуры, но не полностью и не всегда. Не любая большая культура порождает великие произведения именно в архитектуре. Русские писатели позапрошлого столетия прославились в среднем куда более широко, чем русские архитекторы того же времени.

Что значит выразить свое время? Речь не идет о чем-то типичном, равно как и о скрупулезном документировании или передаче того, что часто называют немецким словом «Zeitgeist». Выразить время — значит выразить его высшие достижения, ценности, идеи и устремления, идеальный образ эпохи.

Рассуждать о том, что такое шедевр, легко от противного. Когда мы видим заурядное произведение, в том числе и архитектуры, мы говорим, что оно вторично. Значит, незаурядное произведение должно быть первым в своем роде. Гениальность в архитектуре почти всегда так или иначе связана с первооткрыванием и совершенствованием, и довольно часто — техническим, хотя не только с ним и не обязательно. С одной стороны, следовало бы отдавать должное произведениям, в которых произошел тот или иной прорыв: технический, функциональный или эстетический. С другой стороны, гораздо больше почитают эталоны, не самые первые, но наиболее удачные случаи употребления какого-то образа или приема. У этой двойственности есть масса примеров. Скажем, практически каждый со школы знает пирамиду Хеопса как невероятное и до сих пор необъяснимое техническое достижение цивилизации Древнего Египта. Построенная на 50 лет раньше пирамида Джосера на фоне больших пирамид Гизы выглядит скромно. Это всего-навсего несколько плит, поставленных друг на друга и даже не имеющих правильную форму пирамиды. Между тем именно пирамида Джосера — первое известное нам высотное сооружение в истории человечества. Она стала прообразом не только последующих пирамид, но и всех архитектурных структур, имеющих несколько уровней. Зная это, начинаешь испытывать гораздо больше благоговения перед ее неказистостью. То же и с более привычными нам высокими куполами. Самый знаменитый из них построен в XVI веке Микеланджело Буонарроти над собором Святого Петра. Однако Микеланджело не был первым, кто сотворил нечто подобное. Ювелир Филиппо Брунеллески во Флоренции в 1436 году соорудил первый из подобных куполов, хотя и неидеальный по форме и меньший по размеру. Ныне живущий британский архитектор Ричард Роджерс говорит, что предпочитает Брунеллески, подразумевая, что он всегда на стороне новаторов. Однако сэр Роджерс принадлежит может и к продвинутому, но меньшинству. Большинство предпочитает Микеланджело, и именно за ним закрепилась слава автора самого красивого в мире купола. Судьба первопроходца не всегда самая завидная, не то что в приключенческих романах. Быть третьим и того хуже: меньше всего повезло тем авторам и постройкам, чье время выпало на период упадка какого-то явления, когда оно уже достигло своего пика и вошло в стадию увядания, иногда, как осень, пышного, но заведомо обреченного на несколько пренебрежительное отношение. Такова судьба пирамид в Мероэ, столице королевства Куш, построенных в подражание египетским, или соборов периода пламенеющей готики. Сколько бы усердия и мастерства ни вложили в них создатели, на те и другие всегда будут смотреть как на продукт вырождения, формального подражания чему-то подлинному.

Возможность инновации в архитектуре довольно редка, поскольку требует совпадения слишком большого количества внешних и внутренних условий. В первую очередь в ней должна быть потребность, вызванная состоянием социума. Очень примитивно можно объяснить это на примере больших древних построек: чтобы они могли появиться, как минимум на одной территории должно было проживать достаточное количество людей, имеющих потребность в обозначении своей общности. Кроме всего перечисленного, возможность создавать новое заложена и в самой архитектуре, в том, насколько она исчерпала открытые ей возможности в рамках принятых представлений. Скажем, век Просвещения оказался сравнительно ровным, поскольку изначально представлял свой идеал как классический, ретроспективный. Он говорил о том, что нужно стремиться не к изобретению, а к как можно более послушному и скрупулезному следованию заложенным и описанным раньше традициям. В такой ситуации создается много построек высокого класса, но назвать те несколько особенных, ради вида которых стоило бы сесть в самолет и полететь в другую страну, будет сложно. Победа осталась за тем, кто решился бросить вызов устоям. На протяжении почти что столетия во Франции шел так называемый спор «старых» и «новых». Первые утверждали, что заветам классиков нужно следовать неукоснительно, вторые, если вчерне излагать их позицию, что каноны можно творчески интерпретировать, привносить в них что-то извне. К последним относился Жак-Жермен Суффло, автор церкви Святой Женевьевы в Париже, больше известной как парижский Пантеон.

Его можно по невнимательности принять за очередную вариацию на тему купольного храма, вторящую римскому Пантеону, соборам Святого Петра в Риме и Святого Павла в Лондоне. Этакий послушный классицизм. Чтобы заметить его необычность, следует зайти внутрь: интерьер окажется гораздо более светлым и вытянутым, чем у его предшественников. Колонны портиков и пролеты сводов внутри необычайно высоки, а размер оконных проемов в барабане купола и непосредственно под ним беспрецедентный. Внутреннее пространство свободно и как будто бы пусто. Суффло соединил классические принципы с готическими, а заодно впервые использовал в постройке металлические укрепления, тем самым предвосхитив наступление следующей, индустриальной эпохи. Ради осуществления амбициозной затеи пришлось провести испытания колонн на прочность и смириться с негодованием членов Академии архитектуры. Пантеон стал одним из поздних шедевров классицизма, но вместе с тем и первым зданием, уже несшим в себе многие черты того, что мы назвали бы современной архитектурой.

РАССЫЛКА arch:speech
 
Свежие материалы на arch:speech


Загрузить еще