Книга «Что особенного в Эйфелевой башне?»

Издательства Ad Marginem и ABCdesing совместно выпустили новую книгу журналиста Джонатана Глэнси в переводе Валентины Кулагиной-Ярцевой.

Книга «Что особенного в Эйфелевой башне?»

Полное название книги звучит как «Что особенного в Эйфелевой башне? Семьдесят вопросов, которые изменят ваши представления об архитектуре». Как видно из заглавия, автор, архитектурный обозреватель газеты Guardian, разрешает читателю сомневаться, когда речь идет об архитектурных шедеврах, и задавать вопросы — на первый взгляд очевидные, но оттого не менее важные.

Шартрский собор — это китч или вершина средневековой готики? Глина — это материал из прошлого? Кто такой Филип Джонсон — универсальный архитектор или спекулянт? Возможно, Заха Хадид не так хороша, как о ней говорят? Книга Глэнси не дает однозначных ответов, позволяя сделать это самостоятельно. Поэтому книгу можно смело рекомендовать людям, связанным с архитектурой напрямую, но и в качестве «первого букваря» для тех, кто только знакомится с этой сферой.

С разрешения издателей мы публикуем три отрывка — и, соответственно, три вопроса, обращенных к архитектурным фигурам.

Аэропорт Станстед


Идеальная воздушная гавань или банальный супермаркет?

Новый терминал аэропорта Станстед в графстве Эссекс, спроектированный фирмой «Фостер и партнеры» и открытый в 1991 году, стал такой же революцией в области авиационной индустрии, каким в мире искусства оказался Музей Гуггенхайма в Бильбао (с. 41), созданный архитектором Фрэнком Гери в конце того же десятилетия. Разработкой проекта занимался Норман Фостер — опытный летчик, который постарался максимально упростить и облегчить проход пассажиров к самолетам.

Стоило пассажирам ступить под своды терминала, как они понимали, куда им идти, чтобы попасть к выходу на посадку — к самолету, который умчит их на отдых. Станстед должен был стать таким же понятным и простым, какими были на заре авиации первые гражданские аэродромы. Оформление здания в стиле хай-тек призвано было в какой-то мере вернуть воздушным путешествиям привкус роскоши, который они потеряли в последние десятилетия ХХ века, когда аэропорты всего мира стали напоминать кошмарные видения Иеронима Босха — правда, без присущего знаменитому нидерландцу мастерства.

Проект Фостера поставил все существовавшие на тот момент представления об аэропортах с ног на голову. Все оборудование и технические службы, необходимые для нормальной работы терминала, были убраны проектировщиками под пол, вследствие чего крыша, созданная при участии инженера-проектировщика Питера Райса, превратилась в почти невесомый зонтик из стали и стекла. В терминале преобладало естественное освещение, что делало его куда более приятным и уютным, чем низкие, грубые, освещенные люминесцентными лампами коридоры подавляющего большинства других аэропортов, строившихся с начала 1960-х.

© Foster + Partners

Учитывая, что Станстед предназначался для бюджетных рейсов и туров выходного дня, это был важный и даже альтруистический шаг со стороны заказчика Фостера, Управления британских аэропортов. Бывшая база американских ВВС превратилась в один из лучших аэропортов мира. Ненадолго... К сущей ярости Фостера, изящный зал аэропорта обратили в подобие восточного базара. Британская страсть к шопингу привела к тому, что каждый свободный квадратный метр был отдан скоплению пестрых киосков. В результате проектировщики Станстеда, стремившиеся занять место на Парнасе, оказались сброшены на землю, и довольно жестоко.

К XXI веку не только Станстед, но и большинство крупных аэропортов превратились в нелепые торговые центры на окраине, к которым зачем-то приделали еще залы прилета и отлета и добавили самолеты. Тем не менее количество пассажиров, ежегодно обслуживаемых в аэропорту, возросло с планируемых 8 до 20 миллионов, потому что все больше людей считает своим правом проводить отпуск на солнечных пляжах и при этом не слишком много тратить, так что романтические воздушные лайнеры превратились в прозаические аэробусы.

Национальная ассамблея в Дакке


Ощущение древности или творение вне времени?

Когда молодой американский архитектор Луис Кан отправился в путешествие по Европе в 1928 году — пять лет спустя после опубликования эпохального модернистского манифеста Ле Корбюзье «К архитектуре», — он предпочел осматривать не виллы Германии и Франции, только что выстроенные из бетона и выкрашенные в белый цвет, а мощные каменные стены средневековых французских городов и почтенных шотландских замков.

Родившийся в Эстонии Луис Кан (1901–1974, по рождению Итце-Лейб Шмуйловский) почти четверть века хранил в памяти образы этих массивных построек, пока в середине 1950-х годов не создал новую разновидность модернизма. Именно в этом стиле выстроено здание Национальной ассамблеи в Дакке — одно из величайших в истории.

Место заседаний парламента Бангладеш, что возвышается над искусственным озером, внешне напоминает неприступную крепость времен Древнего Рима, но в действительности решительным образом отличается от всего, что было построено раньше, — за исключением, разумеется, других работ Кана. Этот необычайно величественный комплекс состоит из нескольких массивных корпусов, собранных вокруг гигантского центрального восьмигранника. Здание собрано из платоновых тел — тетраэдров, икосаэдров, додекаэдров, октаэдров и кубов, символизирующих соответственно стихии огня, воды, эфира, воздуха и земли, — где располагаются кабинеты, помещения комитетов, библиотека, ресторан и мечеть, скомпонованные вокруг общего центра — восьмиугольного зала заседаний, перекрытого высоким параболическим бетонным сводом, что имеет вид сияющей звезды, подсвеченной снизу.

Каждый из корпусов выполнен в бетоне с необработанной поверхностью, оживляемой полосами белого мрамора. Все элементы отделены друг от друга и от центрального зала открытыми двориками и в то же время соединены прохладными бетонными переходами под высокими сводами и лестницами, что взмывают вверх и сбегают вниз, как у Эшера.

Со стороны озера, садов и дальних улиц здание Ассамблеи, спроектированное в 1962–1973 годах и завершенное к 1982-му, смотрится как единое целое, скрывая сложность внутренних пространств. Естественное освещение, туман и отражения на водной глади постоянно меняют цвет стен и завораживают видом этого здания снаружи, тогда как внутри танцующие солнечные лучи расписывают интерьер тысячью и одним изменчивым узором.

Судьба здания в политическом отношении с самого начала складывалась непросто. В 1962 году его заказали Кану для резиденции парламента Пакистана, однако в 1971-м та часть страны, которая с 1947 года являлась провинцией Восточный Пакистан, превратилась в суверенную Республику Бангладеш. И все же проект Кана, опирающийся и на вечную архитектуру древнего мира, и на многовековой символизм и строительные традиции Индии, несомненно, переживет — должен пережить — всяческую смену политических режимов. Скорее всего, его не повредит даже землетрясение, не говоря уж о наводнениях.

Строительством комплекса Национальной ассамблеи Кан продемонстрировал, что здание вполне может принадлежать своей эпохе и в то же время находиться вне времени. Доказал он и кое-что другое. Бангладеш была и остается очень бедной страной. Строительство монументального парламентского комплекса стоимостью 32 миллиона долларов (вдвое больше первоначальной сметы), в то время как миллионы жителей страны голодают и не имеют крыши над головой, может показаться неуместным, тем не менее эти миллионы гордятся ныне зданием Национальной ассамблеи. Великая архитектура способна вселить в сердца людей надежду и гордость и сделать их более стойкими — особенно когда она отвечает сугубо повседневным потребностям и одновременно выходит за их рамки.


© Raymond

Заха Хадид


Большой талант или каприз?

Кипучая энергия архитектурного бюро и дизайнерской студии Захи Хадид и огромное количество оригинальных проектов, реализованных за последние два десятилетия этой многонациональной студией, занимавшей помещение бывшей школы в Лондоне, — старинное здание из красного кирпича в стиле викторианской готики, — одно из самых примечательных явлений нашего времени.

Помимо зданий, Заха Хадид (родилась в 1950 году в Багдаде, умерла в 2016 году в Майами) спроектировала немало образцов мебели, обуви, ювелирных украшений, керамики и столовых приборов. «В архитектуре, — сказала она мне однажды, — все взаимосвязано. Дизайн сумочки, мебели или столовых приборов — каждый предмет ставит свои задачи, и заниматься их решением здорово. Некоторые изделия хотелось бы запустить в массовое дешевое производство. Мне хочется, чтобы они предназначались всем, а не только элите, — хочется сделать для людей то немногое, на что мы способны. А в чем я уверена, так это в способности привнести в жизнь нечто волнующее, располагающее к спорам. И хочется, чтобы люди были готовы к неожиданностям».

Хадид была знаменита, ее встречали, как звезду, везде, куда бы она ни приехала. Она была знаменита, ей постоянно предлагали проектировать то или иное значимое общественное или коммерческое здание, будь то в центральной Европе или в Цинциннати, в Средней Азии или в Китае. Это был настоящий успех. Здания вырастали — стремительные, парящие, — невероятные идеи воплощались благодаря компьютерным программам и упорству, что отличало Хадид с самого начала.

Это упорство, свойственное ее характеру, было также следствием трудного пути к признанию. Хадид блестяще проявила себя в учебе, а затем и в преподавательской работе в Лондоне, в школе Архитектурной ассоциации. Ее талант был для всех очевиден, ее картины, в которых ощущалось влияние Казимира Малевича и русских супрематистов, захватывали, буквально излучая энергию. В 1994 году Хадид одержала победу в конкурсе на строительство прекрасного оперного театра на берегу Кардиффского залива, однако ее работа была отвергнута финансировавшей строительство Комиссией по подготовке к встрече третьего тысячелетия, у которой возникли некие «сомнения» (обычное филистерство, шовинизм и ксенофобия). Такое могло бы подорвать уверенность Хадид в себе, но годом ранее она построила выдающееся здание пожарной части при мебельной фабрике Vitra в Вайль-ам-Райне. Этот проект принес ей признание в мире архитектуры.

Если британцев не убеждало творчество Хадид (женщины родом из Ирака и формально мусульманки), то такого не скажешь о жителях континента. Заказы посыпались один за другим, в том числе от Австрийской федерации лыжного спорта (трамплин на Бергизеле в Инсбруке, 2002), от BMW (Штаб-квартира в Лейпциге, 2005), от властей города Вольфсбурга (Научный центр «Фэно», 2005) и других. Строительство Центра современного искусства Розенталя в Цинциннати (2003) принесло Хадид известность в Соединенных Штатах, Рим заказал ей смелый проект здания MAXXI, Национального музея искусств XXI века, на реализацию которого ушло двенадцать лет (его торжественно открыли в 2010).

Некоторые критики и коллеги-архитекторы, возможно завидовавшие слишком стремительному взлету Хадид на архитектурный олимп, вскоре набросились на нее. Найти повод оказалось несложно, поскольку Хадид соглашалась на предложения вроде потрясающего Центра Гейдара Алиева (Баку, Азербайджан, 2012) — прекрасного дворца для далеко не самого прекрасного политического режима, но разве власти городов Италии эпохи Ренессанса были чем-то лучше? Про этот проект британский архитектор Шон Гриффитс сказал: «По сути, это пустой сосуд, который можно наполнить любой идеологией, что попадется под руку. Он бы неплохо смотрелся и в Москве году в 1923-м...»

В интервью 2006 года для The Guardian Хадид говорила мне: «Я начала с того, что пыталась создавать здания, каждое из которых сверкало бы по отдельности, как драгоценность. Теперь я хочу, чтобы здания соединялись, образуя новую разновидность ландшафта, чтобы они сливались с современными городами и жизнью населяющих их людей. Что мне хотелось бы строить на самом деле, так это школы, больницы, социальное жилье. Разумеется, я верю, что вдохновенная архитектура способна поменять жизнь человека, и все же мне хотелось бы, чтобы мы, архитекторы, тратили часть усилий, которые уходят на престижные здания галерей и музеев, на простейшие постройки общественного назначения».

Но архитекторы могут строить лишь то, что им заказывают. С 1980-х годов глобальный поворот от социальных идеалов к коммерческим, от общественного к личному, от производства к зарабатыванию денег привел к тому, что архитекторам все труднее заниматься проектами простейших зданий общественного назначения. «Мы так долго сидели без работы, — говорила мне Хадид, — что я привыкла откликаться на каждое новое предложение. Можете назвать это неуверенностью в себе. Я понимаю, что мы можем опуститься до банального массового производства, но не думаю, что опустимся. Впрочем, я, быть может, еще научусь говорить нет».

Из этого у нее ничего не вышло.

Вот если бы природа архитектурных заказов действительно изменилась, тогда Хадид — эта «планета, движущаяся по своей уникальной орбите», как характеризовал свою бывшую студентку голландский архитектор Рем Колхас, — смогла бы, наверное, спуститься на землю, чтобы заняться более скромными делами. Но этого уже не случится, жизнь Хадид оборвалась слишком рано. Остается только любоваться ее замечательными зданиями.

РАССЫЛКА arch:speech
 
Свежие материалы на arch:speech


Загрузить еще