Бюро DNK ag было создано в Москве в 2001 году Даниилом Лоренцем, Натальей Сидоровой и Константином Ходневым. Недавно архитекторы выиграли конкурс на масштабную реконструкцию порта «Севкабель» в Санкт-Петербурге, а их проект ревитализации московского завода «Рассвет» вошел в шорт-лист WAF-2019.

Говорят, вы быстро согласились вести интенсив «Re(New) Практикум по реконструкции зданий», но потом долго думали, как его формализовать. Какие были сложности?

Константин Ходнев: Мы понимали, что у нас необычный архитектурный курс, а интенсив с людьми, не все из которых архитекторы. Для нас это был самый интересный вызов — сочинить насыщенную и междисциплинарную программу, не только в плане команды, но и с точки зрения методики.

Почему возникла потребность рассказывать о редевелопменте в рамках отдельного курса?

Наталья Сидорова: Для нас очень важно отношение к истории. Не только к памятникам архитектуры, но вообще к исторической среде и к материальному наследию, поскольку в нашей стране этот исторический слой очень тонок. То, что его нужно сохранять и использовать, для нас очевидно, но для многих — совсем нет.
Нужно еще понимать, что ценна не только внешняя оболочка, но и жизнь внутри, за счет которой происходит позитивная трансформация здания. Поэтому мы концентрируемся не только на внешней форме и фасадах, а на сценариях, которые могут так или иначе возникнуть.

В анонсе вы обещали, что курс будет нацелен на то, чтобы «на всех этапах прочувствовать процесс редевелопмента». Что под этим подразумевалось?

КХ: Например, у нас были специальные задания, когда мы просили слушателей изложить свои ощущения от места, апеллируя ко всем чувствам, выделить какие-то важные визуальные аспекты, звуки, характерные для тех или иных участков на площадке — все, вплоть до ощущений теплоты и холода. Эти тонкие переживания потом превращаются в выводы, которые в дальнейшем используются в проектном процессе. Такая методика помогает раскрыть восприятие архитектуры, что особенно важно в проектах редевелопмента, потому что эта работа со сложным сложившимся контекстом.

Почему в институтах нет отдельной кафедры, которая занималась бы редевелопментом, если он настолько востребован?

КХ: Существует определенная инерция. Раньше речь шла только о новом строительстве, а не о том, что делать со старым. Возможно, потому что старого было мало. Сейчас его становится все больше, устаревает то, что было построено в период индустриализации. Пора думать, что с этим делать, если мы хотим использовать существующие знания как основу. Этому, конечно, надо учить. Хотя, мне кажется, пока это слишком сложно для образования в обычном цикле подготовки студентов, по крайней мере, для бакалавров точно. Для магистров — может быть. К тому же, на мой взгляд, история с кафедрами устарела. Нужны скорее такие подходы, как в МАРШ, когда на одном курсе несколько тем, и студент может выбрать, что ему больше нравится — заниматься реконструкцией, градостроительством или чем-то еще.

Концепция общественно-делового кампуса на крыше корпуса Б на территории «Севкабель Порт» © DNK ag
Концепция общественно-делового кампуса на крыше корпуса Б на территории «Севкабель Порт» © DNK ag

Что сложнее всего объяснить студентам?

КХ: Сложнее всего удерживать их от немедленного, непродуманного создания чего бы то ни было. Сначала нужно прочувствовать, вникнуть в объект, а из-за специфики архитектурного образования архитектор стремится сразу что-то спроектировать. Никто и нигде не ждет от него размышлений, он должен выдать определенный объем продукции — и в институте, что печально, и на работе, что более понятно. Наша задача как раз сказать: «Давайте сначала подумаем, проанализируем ощущения и что из них следует». У всего должен быть ответ на вопрос «Почему?», проект не должен быть основан на том, что студент увидел в журнале или в инстаграме. Мы боремся со стереотипами, требуем большей чувствительности.

А какие стереотипы чаще всего встречаются в отношении редевелопмента?

НС: Один из самых распространенных — о том, что редевелопмент всегда дороже нового строительства. Еще очень трудно объяснить, почему мы должны сохранять что-либо, что не является памятником. Если на здании присутствует декор на фасаде, то это еще как-то можно обосновать, а с простыми историческими постройками все обстоит гораздо сложнее.

КХ: В обществе нет ощущения, что архитектура 60-70-х годов представляет собой историческую ценность и что с ней тоже надо работать. Либо от нее стремятся избавиться, либо вообще игнорируют. С исторической архитектурой все понятнее: появляется красный кирпич, и тогда сразу много энтузиазма и сразу ясно, что с этим делать. А в случае с более поздними постройками еще нет понимания, что это тоже архитектура. Если ты являешься ровесником чего-либо, то точно не считаешь это исторической вещью, так как ты и себя не считаешь историческим персонажем. Поэтому ты вполне спокойно относишься к тому, что это можно снести — ведь здесь нет ауры времени, которая придает объекту значимость.

Офисное здание «Красная Роза» © DNK ag
Офисное здание «Красная Роза» © DNK ag

Ценность промышленных объектов ведь еще менее очевидна. Каким образом вы ее выявляли, когда работали над проектом ревитализации московского завода «Рассвет»?

КХ: Это было панельное 5-этажное сборное здание. Просто типовой цех, построенный явно без учета контекста. Когда возникла задача сделать там апартаменты, мы поняли, что эту архитектуру нет никакого смысла поддерживать, потому что она ни за что не «цепляется». Но рядом есть кирпичные памятники архитектуры конца XIX века: католический костел и музей Тимирязева в особняке Щукина. Нам показалось правильным использовать именно кирпич, потому что он задает характер этому району. Такое историческое настроение мы невольно перенесли на архитектуру большого объема, раздробив его на ряд вертикальных узких блоков.

В советское время вокруг построили много типовых домов, и среда от этого пострадала. Мы поддержали самые ценные элементы контекста, которые хотелось подчеркнуть и выделить. В низкоэтажном корпусе мы придерживались той же концепции. Все это здорово изменило окружение: когда ты там находишься, то понимаешь, что это среда другого качества, сопоставимая с усадьбой Щукина. Это уникальная городская ситуация: объекты работают не на контрасте, а вместе, дополняя друг друга.

НС: Интересно, что некоторые наши соотечественники, видя фото этого объекта, думают, что он находится в Европе. Но когда на него посмотрел известный польский архитектор-реставратор Марек Ковальчик, он сказал, что у нас как раз очень «русский» проект. Он хорошо знает наш контекст, Марек реставрировал костел на Грузинской, доминанту этого района, и для него это было очевидно.

КХ: Он очень внимательно относится именно к национальным особенностям архитектуры, для него всегда важно почувствовать дух той культуры, в которой это было создано. Поэтому то, что он это отметил, было приятно и важно для нас.

Получается, что сносить в принципе уже ничего нельзя?

НС: У нас в стране очень мало исторической ткани, поэтому потеря каждого дома приводит к еще большему вымыванию памяти и истории. Это всегда безвозвратная потеря для города. Вопрос подлинности очень важен. Мы категорически против того, чтобы на месте старого здания строить точно такое же новое, поскольку только подлинность впитывает в себя историю и время, и люди это чувствуют. Конечно, иногда протесты приобретают критические формы, и говорят, что нужно все сохранять и ничего нельзя строить. Это тоже неверно.

КХ: Лучше уплотнять территорию, чем оставлять ее рыхлой, заменяя один старый объект новым. В городе лучше действовать так, максимально сохранять то, что еще сохранилось.

НС: Мы стараемся не ставить «заплатки», мы сторонники того, чтобы смотреть, какие «ниточки» в исторической ткани сохранились, и вплетать новые. От этого общая фактура становится очень богатой. Отпечаток времени — это инструмент, ценнее которого нет.