Заха Хадид и «гений места»

Что мы знаем о Захе Хадид? Казалось бы, уже практически все. Но есть люди, которые знают о ней намного больше. Британско-иракский журналист и писатель Мухаммед Ареф (Mohammed Aref) следит за творчеством Захи Хадид с 1980-х годов. Нашему порталу он предоставил право на публикацию фрагмента своего эссе о стиле Хадид в контексте ближневосточной архитектуры.

Заха Хадид и «гений места»

Мы, как и все архитектурные СМИ мира, в последнее время много пишем о Захе Хадид. Первая женщина-архитектор, получившая Притцкеровскую премию и Золотую медаль RIBA, главная героиня скандала с Олимпийским стадионом в Токио и автор самой громкой московской постройки прошлого года — Dominion Tower. Ряд эпитетов можно продолжать, но все они относятся к сравнительно недавнему периоду ее творчества, когда Заха Хадид уже стала тем, кем она является сегодня — одним из самых влиятельных архитекторов мира. Однако еще каких-нибудь десять лет назад дело обстояло иначе, и сам Патрик Шумахер признался нам в интервью, что в начале проекта Dominion Tower ZHA было небольшим британским бюро, а в конце оказалось, что в Москве появилась постройка всемирно известного архитектора.

Мухаммед Ареф

В прошлом году нам выпала честь познакомиться с человеком, который знаком с творчеством Захи намного лучше нас. Британско-иракский журналист и писатель Мухаммед Ареф (Mohammed Aref) начал писать о ней еще в 1980-е годы, и с тех пор внимательно следит за успехами и неудачами Захи Хадид, публикуясь в ряде научных журналов, посвященных Ближнему Востоку. Статьи Мухаммеда Арефа не зависят от новостных поводов, ведь он исследует стиль Хадид как культурный феномен, вписывая его не только в контекст современной архитектуры, но и в историческую ретроспективу развития зодчества с древнейших времен до наших дней.

В центре внимания для него оказываются связи Хадид с тем регионом, где она родилась и выросла. А значимыми подробностями становятся малоизвестные периоды биографии. Например, учеба на математическом факультете Американского университета в Бейруте до поступления в Школу архитектуры Архитектурной ассоциации в Лондоне.

Как и Заха Хадид, Мохаммед Ареф родился в Багдаде, но в силу исторических и политических причин вынужден был покинуть страну. С 1980 года он живет в Великобритании и пишет о науке, технологиях и архитектуре для целого ряда журналов и газет, занимающихся проблемами Ближнего Востока. С любезного разрешения автора мы публикуем фрагмент его статьи «Заха Хадид, „гений места“» (Zaha Hadid, genius of the place), вышедшей в лондонском журнале Contemporary Arab Affairs в 2011 году.

Выходные данные: Aref M. Zaha Hadid, genius of the place // Contemporary Arab Affairs, London. Vol. 4, No. 3, July—September 2011.

Проект 70-этажной Башни Нила в Каире. Заха ХадидПроект 70-этажной Башни Нила в Каире. Заха Хадид

[...] Для Захи Хадид делать акцент на своем иракском происхождении все равно, что представляться аутсайдером. Она платит налоги Британии как британская гражданка, но при этом все равно чувствует себя иностранкой. Арабские правительства тоже не считают ее частью своего общества. И хотя с архитектора принято спрашивать только за архитектуру, ее парадоксальная ситуация неизбежно поднимает вопрос о том, что она делает, чтобы заполнить лакуну между своей работой и арабским миром. Когда я спросил ее об этом, она начала рассуждать о том, что было бы неплохо открыть офис на Ближнем Востоке — например, в Дубае, где она уже занята в ряде проектов и уверена в высоких строительных стандартах. Однако Дубай далеко от Северной Африки, где у Хадид тоже есть заказы: в Марокко, Алжире и Ливии. В такой ситуации подходящим местом для офиса мог бы стать Бейрут, если бы здесь было безопаснее. С теми же оговорками она говорит о Каире, хотя и здесь у нее есть дела: например, смелый проект 70-этажной Башни Нила (Nile Tower), нижние этажи которой простираются к реке, как протянутые лапы Сфинкса, а верхние повернуты так, чтобы обеспечить вид на линию горизонта за Нилом.

Заха избегает говорить о своих проектах в арабском регионе, хотя почти все они находятся на стадии строительства. Ведь архитектура — это искусство, ограниченное дорогостоящими контрактами и требующее секретности, чтобы не стать причиной раздора и юридических споров. Но когда я спросил ее о проектировании Института политики и международных отношений имени Иссама Фареса в Бейруте (Issam Fares Institute for Public Policy and International Affairs), она начала длинную дискуссию о Бейруте — городе, который жив в ее памяти со времен учебы в Американском университете (American University of Beirut), частью которого является Институт Иссама Фареса.

Институт политики и международных отношений имени Иссама Фареса в Бейруте. Заха ХадидИнститут политики и международных отношений имени Иссама Фареса в Бейруте. Заха Хадид

Подобно всем, кто когда-либо жил в Бейруте, она критикует незапланированные и неконтролируемые строительные работы, которые до неузнаваемости изменили город в ходе восстановления после долгой гражданской войны. Она критикует реконструкцию площади Баб Идрис, изменение гавани и появление торгового центра ABC. Все эти новшества уничтожили в Бейруте его хаотичную красоту «бразильского» типа. Ее разговор переходит к похвале ливанской кухне, ремеслам, ювелирным изделиям и искусству. Хотя, наверное, самым ярким выражением ее страсти к Бейруту стал дизайн зала Института Иссама Фареса. Как сказал иракский исследователь архитектуры Халид Аль-Султани (Khalid al-Sultani), «это дизайн как личная подпись». Об этой постройке он написал: «Армированная бетонная масса здания ближе скульптуре. Оно кажется укрепленным в землю, но при этом сохраняет ощущение напряженности и нестабильности в своем наклоне наружных стен к востоку и мощной консольной арке, далеко уходящей от основного объема. Эта свободная консольная арка расширяется с крыши до второго этажа и поддерживает два верхних этажа, делая все здание выдающимся событием среди построек университетского кампуса».

Реконструкция площади Баб Идрис в БейрутеРеконструкция площади Баб Идрис в Бейруте

Раскрытие арабского аспекта в работах Захи Хадид показывает ее связь с географической и социальной средой того региона планеты, который подарил миру великие цивилизации. И она признает этот аспект своего творчества. По ее мнению, человек — это одновременно продукт того места, из которого он происходит, и того, что с ним происходит. Она говорит: «Человек — это не сосуд, произведенный в конкретной стране, а скорее смесь всего, что в нем произошло. Истоки могут быть не всегда заметны, но иногда они приобретают глубокое символическое значение, делая человека таким, каков он есть». Она признается, что в ее постройках невозможно отделить шумерское, вавилонское или арабо-исламское влияние от влияния современной архитектуры, к которой она принадлежит, или деконструктивистской школы. Заха не вешает на арабский регион ярлык, но понимает, что через него Восток влияет на мировую архитектуру. Абстрактный принцип арабской архитектуры и каллиграфии всегда был мощным фактором архитектуры Запада. И это видно даже в современном строительстве, использующем арабские архетипы: такие как внутренний двор, нужный для циркуляции воздуха внутри дома.

Заха осознает сложность и богатство принадлежности к разным культурам: «Несмотря на долгие годы жизни в Британии, я никогда не теряла свою арабскую самобытность. И я хочу сделать все, чтобы раскрыть скрытые возможности и таланты этого региона. Я имею в виду цивилизационные и культурные возможности, а не материальные».

Она вспоминает, что понятие вечности становится для нее очевиднее всего в тот момент, когда она входит во двор старой мечети в любом из арабских городов, или когда прогуливается вдоль берегов Тигра или Нила. Заха считает, что работа архитектора отражает множество «личных и общих» влияний, и говорит, что ее архитектуру следует считать продуктом пересечения цивилизаций арабского региона и других частей света. Важны ее слова о том, что «необходимо помнить, что мы являемся продуктом двух ситуаций, которые окружают нас в одно и то же время. Мы должны знать наше достояние, понимать свою культурную идентичность, и в то же время быть открыты целому миру». Заха не верит, что человеку достаточно лишь смотреть вглубь себя: «Мы должны одновременно исходить из двух вещей: успевать гнаться за изменениями в мире и заглядывать внутрь себя, чтобы выявить наши лучшие скрытые возможности. Это сложная цель, но ее можно достичь».

Возможно, архитектуру Захи лучше оценивать через кинематограф, а не через фотографию. Именно кинематографический взгляд помещает нас в то самое «захарианское пространство», которое превосходит английские и арабские термины «место», «площадь поверхности», «пространство», «интервал», «степень», «локация», «объем» и даже «период» и «временные рамки». Сложность «захарианского пространства», его «изогнутости», «экзотичности», «текучести», «деконструкции», «распада», «фрагментации» и всего того, что критики рассматривают как важные характеристики ее работы, не являются результатом ее личных предпочтений. Заха не решала, что постройки должны быть комплексными, экзотичными, текучими или деконструктивисткими, не стремилась поколебать законы архитектуры. Скорее, эти принципы составляют диалектику ее личной архитектуры, диалектику места ее рождения, продуцирующую идеи максимальной сложности, распада и текучести.

Дух-хранитель человека Шеду в шумеро-аккадской мифологии Дух-хранитель человека Шеду в шумеро-аккадской мифологии 

Ирак присутствует даже в том, что сооружено вдали от него — в «экзотичности», которую исследователь Хилид Аль-Султани имеет в виду, задавая риторический вопрос: «Как можно объяснить появление рельефа с крылатым быком в качестве формирующего элемента ассирийской архитектуры, спиральный минарет Большой мечети в Самарре, или искусную постройку конического купола мавзолея Ситт Зумруд-Хатун в Багдаде?»

Большая мечеть в Самарре

Эту экзотичность, которая сохранилась в работах архитекторов разных школ и периодов, Аль-Султани объясняет человеческим воображением, которое «через определенные промежутки времени феноменологически окрыляет историю, порождая постройки, которые поражают своей сложностью, противоречивостью, неизвестностью и уникальностью формы как части диалектики противоречия между порядком и беспорядком, рациональным и иррациональным, правилом и исключением. В результате чего продукция человеческого творчества обогащается и приобретает многообразие, чтобы затем спастись от стагнации и утомительных реплик».

Конический купол мавзолея Ситт Зумруд-ХатунКонический купол мавзолея Ситт Зумруд-Хатун

Заха Хадид однажды сказала: «Места можно читать как лица, — говорили древние римляне. — У каждого места, как и у каждого человека, есть свой гений, который, если присмотреться, раскрывает себя как часть души». Гений Захи сродни гению древних иракцев. И если западные критики посмотрят за пределы античной Греции, то увидят то, что ей предшествовало. Они увидят родину мифологических существ, олицетворяющих землю, небо, дождь, ветры, горы, строительные материалы и строителей. Согласно шумеро-аккадской мифологии, бог земли Энки создал бога Шумукана, покровителя гор и лесов, и великана Хуваву, стража кедровых зарослей. А профессия строителя сама содержала в себе божественное, так как была дана богами, которые породили бога строительства Куллу, бога зданий и фундаментов Мушдамму и даже саму богиню Инанну, чей образ был связан с бамбуком, одним из важнейших строительных материалов. Гара Хамрин, находящаяся к северу от Багдада, называлась древними шумерами «Эбих». До сегодняшнего дня она связана с причитаниями и скорбными молитвами, что лаконично сказано в пословице «Я издал такие вопли скорби, что сотряслась гора Хамрин!»

Об этом регионе, традициях и свалившихся на него бедах не стоит забывать в разговоре об архитектуре Захи Хадид. В 2007 году во время выставки лондонского Музея дизайна «Заха Хадид, архитектура и дизайн» (Zaha Hadid, Architecture and Design) музей писал: «Значимо и нехарактерно дипломатично она отказалось комментировать ситуацию в Ираке. Вместо этого Хадид позволяет своим пространствам говорить самим за себя. Это не просто упражнения в архитектурной форме. Ее увлеченность тенями и многозначностью глубоко коренится в исламской архитектуре, в то время как текучесть и открытость является политически окрашенным ответом на все более и более укрепляющийся и недемократичный современный городской пейзаж». Но оглушительное молчание Захи в разговорах с британской прессой перестает быть таковым в частных беседах. Как любая арабская женщина, она оплакивает ситуацию так, что «сотрясается гора Хамрин». На смеси арабского и английского она говорит: «Багдад и улица Аль-Рашида лежат в руинах. Мосул и Басра разрушены, страна разделена на части. Эмбарго — это худшее, что когда-либо случалось с Ираком. Война — это катастрофа, но эмбарго разрушает все. Как в корриде, когда быка продолжают колоть, пока он не испустит дух. Иракцы не заслуживают той ситуации, в которой они оказались».

Проект здания Центрального банка Ирака. Заха ХадидПроект здания Центрального банка Ирака. Заха Хадид

Когда британская пресса спросила ее о принятии приглашения построить новое здание Центрального банка Ирака, она ответила на английском: «Мы должны начать что-то строить, чтобы дать надежду». Затем она пояснила: «Однако нужно думать о городе в целом, а не только об одном здании. Нужно заниматься структурой города и государства. Сейчас вопросы должны решаться в цивилизационном, далеком от политики ключе. Люди хотят, чтобы мы начинали строить. Ираку нужны школы, больницы и общественные здания. Там намного больше работы, чем мы можем себе представить. Сейчас в Ирак приходит множество иностранцев, чтобы понять ситуацию — немецкие компании готовятся к планировке нескольких городов. Иракцам нужна помощь. Не финансовая помощь, они богаты. Но нужна огромная сила воли, и крайне важна безопасность».

Она сетует на разговорном арабском языке Ирака: «Почему это случилось с людьми, которые были одними из самых ярких интеллектуалов? Что мы сделали не так? В чем была наша вина?» Урбанистическая технология, которую Заха Хадид призывает использовать для восстановления Ирака, это легендарная сила ее страны, ставшей колыбелью архитектуры за пять тысяч лет до нашей эры. Городская цивилизация была здесь за две тысячи лет до появления аналогичных цивилизаций в Египте и Китае, до инков и ацтеков. Это тот самый «гений места». Вслед за британским ассирологом Гвендолин Лейк (Gwendolyn Leick), мы можем спросить себя, почему первые города появились в «стране между двух рек» (Тигром и Евфратом)? Причиной тому стала исключительно плодородная земля? Нестабильные географические и природные условия? Полное отсутствие границ, которые бы социально и культурно изолировали регион? Отсутствие локальных материальных ресурсов, диктующее необходимость диалога? Что стало причиной того, что 90% древнего населения Ирака жило в городах к концу третьего тысячелетия до нашей эры? Как Вавилон, десятый город, воздвигнутый в этом регионе, стал единственным мегаполисом в мире к первому веку до нашей эры? Дискуссию о гении Захи Хадид уместно закончить этими вопросами, отметив еще кое-что. В противовес протестам и стремительной трансформации арабского мира, она делает революцию без революции.

Изображения © Hufton + Crow Photography, solidere.com, wikipedia.org, zaha-hadid.com

РАССЫЛКА arch:speech