Зачем вообще нужна реконструкция, если можно снести? Отвечаем вместе с Kleinewelt Аrchitekten

На самом деле, никто в душе не хочет ничего сносить. Просто нужно подобрать правильные аргументы.

Зачем вообще нужна реконструкция, если можно снести? Отвечаем вместе с Kleinewelt Аrchitekten

25 марта бюро запускает в МАРШе курс Re(New) — полноценный практикум по реконструкции зданий. Мы встретились с архитекторами и выступили в роли скептиков. Зачем сохранять, а не строить новое? Что это дает жителям города? Как помочь заказчику поверить в такой проект? С каким наследием придется работать молодому поколению?

На все эти вопросы отвечали пять кураторов курса: Николай и Сергей Переслегины, Георгий Трофимов, Дарья Минеева, Мари Миндиашвили.

В Финляндии за здание года боролись четыре реставрации, в Великобритании лучшим проектом признают перестройку исторического пирса, главную премию Европы дают за реконструкцию соцжилья 1970-х. Что вообще происходит? Почему мир вдруг так озаботился историей?

Николай Переслегин: Мне кажется это связано с тем, что изменилась наша жизнь, жизнь общества в глобальном смысле. У нас был достаточно узкий ракурс взгляда на самих себя со стороны, мало любви к себе в фигуральном смысле, это обратная сторона глобализации. Мы любили все, что угодно, только не самих себя и не ту атмосферу, которая является нашим нематериальным наследием.

Ведь если подумать, то самое большое богатство, которое у нас есть — это наши воспоминания.


Мы не знаем, что будет завтра и, тем более, через год. Мы можем о чем-то мечтать, и к чему-то стремиться, но это произойдет в будущем, и мы в точности не знаем каким именно оно будет. Поэтому все, что мы любим, уже с нами было. И нам следует снова полюбить какую-то работу времени, какую-то данность, которая, может быть, кажется угрюмой, скучной, но нужно вернуть любовь, душу, желание жить, позитивную энергию, яркую эмоцию.

Мари Миндиашвили: Мы давно изучали различные исследования, и нашли статистику, которую долго искали. Исходя из нее, в Великобритании в 1970-е годы процент всех реновационных работ составлял 22% относительно всего строительства, а через 20 лет — уже 42%. С тех пор число только увеличивается. Внимание к местному, локальному и его переосмыслению стало глобальным трендом, глобальной мыслью, витающей в умах коллег.

Сергей Переслегин: А мне кажется, что эта тенденция есть давно. Предместья Парижа — те же панельные дома. Вся Прибалтика реконструирует пяти- и девятиэтажки. Это просто гигантский пласт работы за последние 15-20 лет, на который, наконец, обратили внимание премии. Просто пришло время. И еще, может быть, срабатывает тот фактор, что премиям надо показывать что-то новое. Офисные здания, жилые или общественные пространства примерно одинаковые, к этому все привыкли. А тут что-то неожиданное.

С чем работать нам? Что остается архитекторам в России? С пятиэтажками вот приняли решение не разбираться, а просто снести.

Сергей: Не все сконцентрировано на хрущевках, и в любом случае они останутся в том или ином виде. Есть огромный пласт производственных зданий, общественных зданий. Вот спроектирован цех как типовое здание 1970-х годов, он прекрасный, но совершенно не приспособлен под офис. С этим и нужно работать. Где-то усилить идею, приспособить под новые нормы и новое использование.

А если его всё-таки снести?

Сергей: Снести часто легче, да. И дешевле. Но когда включаются административные барьеры, снести сложнее по документам, и дольше.

Начать реконструкцию можно хоть через несколько месяцев после того, как приняли решение. А сносить — только через два года. Время в этом смысле дороже.


Дарья Минеева:
В 99% случаев снести и построить новое, действительно, значительно проще, потому что реконструкция тянет за собой ряд дополнительных работ. С момента постройки и до момента реконструкции здание жило своей жизнью — где-то кирпичик закладывали, дощечку подкладывали, монолит заливали. В этом смысле реконструкция — это огромная работа в плане авторского надзора конструктивного и архитектурного. Одно тянет за собой другое, и это непредвиденные статьи расходов. Новое строительство коммерчески интересно — толщина стены сразу уменьшается, ты выигрываешь в площади, при устройстве подземного этажа не требуется вывешивание здания. Но при этом теряешь пластику фасадов, ту глубину, которую оно несло. Например, разнесенный витраж превращается в энергоэффективный стеклопакет. Это путь наименьшего сопротивления, и большее количество проектов выбирает его.

Получается, реконструировать не быстрее и не дешевле, чем строить новое?

Николай: Это никогда не так. Есть общестроительные нормы, а есть реставрационные расценки, и они в полтора-два раза выше, чем общестроительные. Возможно, если иметь в виду добавленную стоимость, связанную с сохранением истории, то это компенсирует расходы. Если мы сносим дом и строим новодел, цена этого дома в моральном смысле отрицательная или равна нулю. Когда же что-то ломают и строят нечто похожее, это самое большое лукавство в мире. Если уж снесли что-то, надо строить новое, самое современное, небывалое, абсолютно прорывное. Воссоздание — это муляж. Каминский, Казаков, Шехтель, не говоря уже о Мельникове, Леонидове и Голосове, не строили как при Петре, или в Древней Руси. Они создавали новое, актуальное тому дню, при этом находясь в абсолютно культурной традиции преемственности. Разумеется, здесь и речи нет о каком-либо «копировании», воспроизводстве ранее созданных шаблонов. Все они создавали свой новый язык, но пользовались одним алфавитом из тридцати трёх букв. Уничтожать что-то ради создания похожего — лукавство в кубе.

Мари: Хочу добавить, что очень важно разделять понятия реставрации, реконструкции и приспособления. Западные источники насчитывают около 10 различных «re», и они все отличаются между собой подходами, методами и объемами выполняемых работ. Так, например, в западной практике различают понятия «реабилитация» и «адаптация». И согласно исследованиям Джеймса Дугласа адаптация на 15% дешевле нового строительства, а реабилитация на 45 %. Так что все зависит от типов выполняемых работ и от конкретного кейса.

Сергей: Вдобавок ко всему работы по реконструкции еще и намного сложнее. Например, когда строится новое здание, нет вопросов, как поделить фасад на элементы. Когда есть существующее здание, где все расстояния между окнами разные, каждый раз это становится изобретением. Процесс реконструкции — постоянное узнавание чего-то нового об объекте, хотя казалось бы, все уже понятно. Реконструкция — это крутая школа.

История Kleinewelt Аrchitekten началась с реконструкции фабрики-кухни под бизнес-центр на Новокузнецкой улице. В 2018 году по проекту бюро закончат реконструкцию на ЗИЛе, где откроют самый большой в Европе дилерский автоцентр. В прошлом году бюро обошло коллег из АБВ, ДНК и Wall в конкурсе на реновацию Первой образцовой типографии.

Что от реконструкции получает житель города?

Дарья: В градостроительстве есть понятие «память места». Для самоощущения человека в городе очень важно, чтобы любые изменения были деликатными. Даже если какая-то деталь заменена, важно сохранить среду и масштаб. Если что-то глобально поменялось, место становится другим, оно уже выключено из памяти.

Реконструировать сложнее, и действительно интереснее. Возвращая жизнь зданию нужно углубляться не только в историю архитектуры, но и жителей, города, страны.

Если это не дешевле, не быстрее, почему же тогда заказчик выбирает реконструкцию?

Николай: Очень важен момент убеждения, правильной аргументации. Это часть нашей профессии, и некоторые вещи можно и нужно объяснять. Есть, конечно, такие, кто не понимают, что в этих зданиях, в их сохранении, есть ценность, тогда не нужно с ними иметь дело. Но мне кажется, сегодня это все реже встречается, тема уходит с повестки дня. Если мы говорим о ценных зданиях, то всем очевидно, что их нужно сохранять. А дальше, конечно, вопрос профессионализма архитектора: как сделать так, чтобы этот объект был бы окупаемым, привлекательным, инвестиционно обоснованным, продаваемым. Это вопрос очень тонкой нюансной работы, здесь не место радикальным решениям.

Важна внутренняя конституция, внутреннее понимание какой-то грани. Я сейчас не про законы и нормы, которые незыблемы, но ты должен быть еще и на стороне объекта, если в нем есть красота. Быть честным по отношению к себе, к объекту. И тогда легко убедить.

Как почувствовать объект и передать эту ценность заказчику? С чего вы начинаете работу на реконструкции?

Николай: У нас есть технология и инструкция такая, знаете, как в научном опыте. Если бы мы были нейрохирургами или микробиологами, мы, наверное, вели бы себя точно так же. Во-первых, сначала мы проводим исследование. Не рефлексируем, не позволяем себе креативить, заниматься какими-то фантазиями.

Рука так повела, я так вижу, мне приснилось — это все надо забыть как страшный сон, и никогда не вспоминать.


Для меня самое большое оскорбление это когда я вижу здание и не понимаю, почему оно такое. Меня поставили перед фактом, меня не уважают, со мной не ведут диалог. А я как гражданин, как зритель, как «потребитель» архитектуры, хочу понимать смысл этого дизайна. Представляете, вы читаете книгу, и осознаёте что смысл написанного равен нулю? Или в кино отсутствует режиссерский замысел? Когда я не понимаю смысл авторского высказывания в постройке, это значит, что либо архитектор ни о чем не думал, либо он просто никого не уважает, не считает равными для диалога. Любая постройка как любой вид искусства — это коммуникация. Диалог с городом, сообществом, социумом.

Поэтому первый этап — это всегда исследование. Мы собираем данные, и проводим его по 18 дисциплинам. Собираем статистику, социологию. Что тут можно, что нельзя, что было раньше, что логично, что уместно, а что нет. После чего мы уже можем позволить себе высказать наше отношение к этой условной алгебре. А третий слой — это разработка проекта, придумывание всех нюансов и деталей, включая материалы, текстуры, фактуры, цвет. Каждый элемент обоснован абсолютно точно, и он ложится в концепцию.

Дарья: Это правда, мы огромный пласт времени уделяем анализу. Нужно уметь рассказать о нем заказчику.Иногда ведь сталкиваешься не столько с коммерческими ограничениями, сколько с отсутствием интереса к сохранению. И здесь уже начинается самое интересное — диалог. Например, мы стараемся найти связи приятных воспоминаний заказчика из путешествий, полученными от места, с тем, что хорошо. Когда и визуализаций недостаточно, мы вместе едем на место, смотрим живые примеры, производства. Часто применяем объемные макеты. Для нас важен масштаб, важна чистота ансамбля в исторической среде, путей и потоков, которые мы рассматриваем. Мы играем в игры, как в детстве, представляем себя на месте абсолютных пользователей этого здания или территории. Решаем вместе чтобы мы хотели тут видеть. Создаем гетеротопию.

А какие удачные реконструкции можно привести в пример? Чтобы затрагивали эмоционально.

Николай: Первый раз я испытал такое ощущение, когда оказался в квартале Fünf Höfe в Мюнхене бюро Herzog & de Meuron. Сразу понял, что это и есть та степень продуманности и погружения, которая необходима. С одной стороны есть обоснованность математическая и с другой рефлексия на эту обоснованность.

Лондонский Tate Modern — хороший пример от тех же архитекторов. Военно-исторический музей Либескинда в Дрездене — мой любимый. Там все связано, все пересекается.

Дарья: На мой взгляд, идеальный пример — это Музей Чипперфильда в Берлине. Он не пытается казаться новым. Это тонкая грань — ты приходишь в сохранившееся здание абсолютно облеченное в новый интерьер и адаптированное под новые функции. Само пространство становится музейным экспонатом — очень тонким, не испорченным. Большое впечатление на меня произвела также реконструкция Либескинда. Немецкий военный музей, который он сделал в Дрездене — жесткий, но очень точно попадает в тематику.

Дарья: Совершенно точно реконструкция с приспособлением — это Голландия. Скорее всего, Гаага, Дельфт, небольшие городки и, конечно, Амстердам. Архитектурные решения принимались здесь при переустройстве любого крылечка и калитки. Также Дания, Копенгаген — чистое совмещение современного с историческим в масштабе города. Вообще, термин «чистота» — самый важный при работе с реконструкцией. Швеция, Стокгольм. Бельгия, в Генте RCR Arquitectes сделали потрясающую библиотеку — стопка книг из досок старой верфи, которая по мнению жителей уродует их город. Но, тем не менее, это здание один из примеров грамотного средового подхода. Не зря архитекторы получили Притцкера в 2017 году.

Сергей: Музей Чипперфильда — хрестоматийный пример. Учебник, можно сказать. По нему обязательно нужно учиться. Подчеркнутый контраст между новым и старым. Ни в коем случае не смешивание. Аккуратный, внимательные и очень умный подход.
Кроме того, хорошим примером реконструкции является фабрика Прада. Он, конечно, демонстрирует яркий, смелый, декларативный и, может быть, единичный, но не тиражируемый подход, в отличие от реконструкции венецианского палаццо, которую Рем Колхас сделал.

Мари: Кроме уже упомянутого Музея Чипперфильда, хочется отметить наших соотечественников, «Студию 44» с проектом реконструкции внутренних двориков Эрмитажа.

Георгий Трофимов: Эльбская филармония в Гамбурге — очень хорошее здание, которое нравится. Уважаю такой подход, когда остаются руины, в них интегрируются стекло, бетон, когда их этих руин продолжается форма. Нужно использовать весь исторический контекст, который есть. 

Чем так привлекает реконструкция, что как в случае с Филармонией архитекторы готовы по 13 лет вкладываться в работу?

Дарья: Люди готовы вкладывать и время, и силы в то,к чему испытывают трепет. Это вопрос знания истории, культурного багажа. Возможно, о чем-то стоит больше рассказывать, чтобы давать возможность познакомиться с теми профессионалами, которые работают в отрасли. Их работа, если это не евроремонт — она очень тонкая и вдумчивая. Моим первым погружением в реставрацию, реконструкцию и приспособление был проект введения в эксплуатацию дворца усадьбы Останкино в Москве. Крупный проект. Нужно было привести в порядок дворец, сделать его отапливаемым. Он только летний, сделан из папье-маше и ввиду погоды закрыт большую часть года. Нужно было грамотно решить вопрос круглогодичного использования, чтобы дать музею вести еще и культурную деятельность. Это уникальный памятник — обои, дерево, картины, полы — все сохранилось в безупречном состоянии. И вот когда ты в это погружаешься, приезжаешь к хранителям, общаешься с ними, ты понимаешь истинную ценность места.

А где вы сами этому учились?

Сергей: Учиться приходилось на практике, потому что у нас этому больше нигде не учат. Нет нормального объяснения, каким образом работать не с памятниками, а с объектами, которые могут быть реконструированы, системного подхода нет.

Именно поэтому возникает такой курс в МАРШе, на который мы хотим привлечь всех вовлеченных в процесс специалистов — конструкторов, которые расскажут о системных элементах, историков и архивистов, способных передать внимательный и аккуратный подход в изучении объекта.


Мари: Хочу дополнить, что в программу будут включены сферы знаний из разных областей. Нигде не учат тому, как в реальности это происходит во время проектирования, во время стройки. А курс дает возможность пережить все реальные этапы проекта. Все те вопросы, которые возникают, весь тот опыт, который мы получаем в работе, мы передадим студентам. И это самое важное.


Георгий: По поводу образования важно и реставрацию интегрировать, и новую функцию через архитектуру передать. Ведь, как ни странно, реконструкцией занимаются молодые архитекторы, небольшие бюро, не гиганты. Это отдельная ниша, ведь тут нужна скрупулезная работа. Приходится возиться с объектом, не каждое бюро на это пойдет.

Чему будете учить архитекторов на курсе Re(New)?

Дарья: На курсе мы обязательно научим понимать птичий язык документов — он не такой страшный, на нем можно даже разговаривать. Научим читать документы по охране памятников — открываешь и не всегда понятно, о чем речь. Нужен перевод. И мы научим разбираться в том, то непонятно на первый взгляд. Конечно, будет интересно разобраться с кейсами, даже нам. Потому что это задачки. Архитектору часто приходится решать задачки — математические, логические, и вопрос того, как мы подойдем к этим кейсам. Пообщаемся с людьми, которые расскажут, как относиться к кирпичу, к перекрытиям, как сохранить каркас здания, укрепить проем, пока ты его вычищаешь внутри. О том, как сделать технически, и как пройти согласование, конечно. Придумать концепцию, легенду — важно, но применимо к реальности — это также правильная документация и техническое оснащение.

Сергей: Учиться будем на реальной территории, мы уже выбрали территорию промзоны на севере Москвы. Один из корпусов объекта мы будем рассматривать со студентами, будем приспосабливать объект под разные проекты. Функции они определят сами, после того, как пройдут ряд этапов. Общая мысль в том, что будет ряд упражнений по тому, что можно сделать с объектом. И тогда станет понятно, во что может трансформироваться результат.

Николай: Re(New) — это продолжение жизни. Рассказать об этом мы и планируем на курсе.

Это же сложнейшая история, об этом надо читать специальные лекции. На самом деле, это тончайшая проблематика, и здесь есть некий диссонанс. И для нас это тоже был бы очень полезный опыт, мне страшно интересно поговорить об этом на конкретных примерах, кейсах. Очень интересно, что думают студенты, их логика, их профессиональная позиция. Это же неслучайные люди, интересно, каково их мнение, их этика. Об общечеловеческих вопросах хотелось бы поговорить. Будем разбирать конкретные решения и ситуации, чтобы не быть абстрактными.

Многие думают, что если речь о реконструкции, реставрации — это либо надо сносить, либо не надо касаться. Этот фактор влияет на многие процессы. И нужно рассказать, что эта тема бесконечно интересная и глубокая, и здесь главное любить город, архитектуру. И, конечно, этот курс про любовь.

РАССЫЛКА arch:speech
 
Свежие материалы на arch:speech


Загрузить еще