Том Мейн: «Форма устарела, форма — это ограниченность»

Легендарный американский архитектор Том Мейн, основатель Южнокалифорнийского института архитектуры (SCI-Arc) и бюро Morphosis, на протяжении многих десятилетий считался апологетом деконструктивизма.

Том Мейн: «Форма устарела, форма — это ограниченность»

Его работы, особенно ранние, критики называют бунтарскими, радикальными и даже агрессивными. Мейн, напротив, называет себя гуманистом, так как подражает сложным природным формам, которые он противопоставляет абстрактной геометрии.

Сам архитектор считает, что не деконструирует, а реконструирует пространство, закладывая в городскую ткань ДНК постоянного роста, развития и контраста. О том, что его волнует сейчас Том Мейн рассказал в интервью Владимиру Белоголовскому, полная версия которого опубликована в журнале speech: 17, посвященном теме контраст.

ВБ: Ваши здания — это особая культура архитектурного творчества. Я хочу процитировать несколько высказываний, с которыми вы выступали в разное время в связи со своими постройками. Прокомментируйте их, пожалуйста, с позиции себя сегодняшнего, хотя бы коротко.

ТМ: Начинайте!

ВБ: «Я люблю, когда архитектура начинается с невозможного».

ТМ: Я люблю сложности, с которыми неразрывно связана архитектура. Мне интересно и абсолютно все, что как-то влияет на нашу работу. Ведь невозможно достигнуть изначальной цели, воплотить изначальный проект. Это недостижимо в принципе.

ВБ: «Мы даем миру логические связи».

ТМ: Именно это мы и делаем. Упорядочиваем мир.

ВБ: Относительно порядка вы сказали: «Меня интересует беспорядочность и произвольность как явление».

ТМ: Хм... Я имел в виду сложносоставный порядок, а не порядок в классическом смысле. Идея в том, чтобы постоянно быть готовым наблюдать мир. Я никогда не зацикливаюсь на чем-то одном, а от этого всегда возникает непредсказуемость.

ВБ:  Вы сказали еще: «Сделать нечто нейтральное — это неудача».

ТМ: Хм, пожалуй, больше я так не считаю... Да, в большинстве случаев.

ВБ: «Архитектура — это всегда политическая заявка».

ТМ: А что же еще? Разумеется, архитектура это выражение позиции — в отношении общества, окружающей среды; урбанистически, экологически. Любая архитектура есть утверждение позиции.

ВБ: И последнее: «Архитектура — это исследование множества разнообразных сил. Мы создаем пространства, которые вмещают в себя и стимулируют человеческую деятельность».

ТМ: Да, мы формируем поведение посредством пространства. Именно формируем; мы влияем на то, как люди действуют, — в какой-то степени. Это социальная идея. Мне кажется, это неизбежно. Это свойство архитектуры. Она не может не воздействовать на людей.

ВБ: А еще вы однажды сказали: «Я архитектор и я хочу делать вдохновляющие здания». Такова была ваша реакция на «исчерпанность модернистского проекта с его утопическими идеями». Не кажется ли вам, что модернистский проект до сих пор имеет потенциал? Вот, например, Энрике Нортен сказал мне: «Я считаю, сейчас все делают только одно: заново изобретают модернизм, каждый на свой лад. Иные архитекторы в этом не признаются, но все мы ищем вдохновения в работах великих мастеров модернизма». А вы ищете вдохновения где-нибудь еще?

ТМ: Энрике под модернизмом имеет в виду что-то свое, а общеизвестное историческое определение здесь не при чем. Я думаю, он говорит о возвращении внимания к инновациям, к изобретению чего-то принципиально нового. Конечно, на это очень влияют цифровые технологии последнего времени. Они позволяют нам радикально пересмотреть различные подходы к организации создания формы и дают тысячекратную свободу обращения со сложносоставностью. Впрочем, беру смелость утверждать, что и цифровые технологии исчерпали себя, и мы уже ищем новые идеи.

ВБ: А как насчет новых форм? Помню, когда-то вы рассказывали о своем невероятно сильном впечатлении от дома Фрэнка Гери в Санта Монике, который он перестроил для своей семьи в 1978 году. Вы в тот год как раз получили магистерскую степень в Гарварде.

ТМ: Да, помню, как, прилетев из Бостона, я на следующий же день пошел к этому дому, еще не достроенному. Он был как освобождение, как глоток свежего воздуха. Я не очень интересовался деталями, но был совершенно покорен замыслом. Он отвечал моему инстинктивному стремлению бросить вызов норме. Больше всего я ценил тогда свободу мышления. В нем не было ничего от этой сверхинтеллектуализированной невнятицы Восточного побережья. Понятно было, что его истоки лежат вне архитектуры: в творчестве художников — таких как Фрэнк Стелла и Ричард Серра. Но я гораздо более методичен и систематичен — и в итоге мне ближе работы и методология таких архитекторов как Бернар Чуми и Питер Айзенман. Плюс я открыт дискурсу, а Гери — это нечто законченное. Некуда дальше двигаться. То же самое с Росси. Его творчество — нечто законченное. Он сам его завершил. То же самое с Мисом, в отличие от Ле Корбюзье, который оставил множество перспективных направлений. У него было много идей и он все время двигался к чему-то новому, к чему-то еще.

ВБ: Вы думаете, можно быть последователем Чуми и Айзенмана?

ТМ: У них есть логика, дискурс, методология. Гери — гораздо более частный случай.

ВБ: И Чуми, и Айзенман, и Гери с его домом в Санта Монике были представлены на выставке «Архитектура деконструктивизма» в МоМА в 1988 году. Вы считаете себя частью этой группы?

ТМ: Я не считаю себя частью никакой группы. У нас широкие интересы и, конечно, есть определенная общность, определенные совпадения. Всех нас привлекают инновации, но у каждого свой путь. Так или иначе, сегодня утрачен коллективный дискурс; вместо этого энергия расходуется на критику ярких индивидуальностей.

ВБ: Но эта критика плодотворна, вам не кажется? Развелось столько ярких индивидуальностей, что возникает естественное сопротивление разнородности архитектуры, — точно так же в шестидесятые вы сопротивлялись модернистскому проекту. Если сопротивление — некая данность, то вы сопротивляетесь существующему положению вещей, какое бы оно ни было. Серьезно, сколько типов архитектуры нужно миру?

ТМ: Вот и я к этому пришел. Форма устарела, форма — это ограниченность. Когда я попадаю в города типа Дубая или Шеньчженя... Как-то я все утро фотографировал разные верхушки башен и спрашивал себя: что еще можно выдумать? И нужно ли? Нужны ли нам другие формы? Это же совершенно неинтересно. Вот, скажем, я строю сейчас себе дом и он должен как-то выглядеть. Но мне ничуть не интересна форма. Меня привлекает незаконченное, процесс создания, перформанс и прочее. Дом будет про то, что это такое: иметь семью в данный конкретный момент моей жизни. А внешний вид — это уже вторично.

ВБ: О чем лично вы больше всего размышляете сейчас как архитектор?

ТМ: Сейчас меня больше всего интересует урбанизация, в двадцать первом веке она вытеснит индивидуальные здания. Самые актуальные проблемы сейчас — инфраструктурные и урбанистические. Понятие архитектуры расширяется в соответствии с потребностями наших стремительно растущих городов. Сейчас эти вещи недоработаны, но мы должны обратить на них внимание, ибо в этом есть настоятельнейшая потребность. Мы должны сосредоточиться на сложности разно — направленных сил, задействованных в наших бескрайних новых городах, про которые никто ничего толком не понимает.

РАССЫЛКА arch:speech
 
Свежие материалы на arch:speech


Загрузить еще