Майкл Мехаффи: «Если вы думаете, что у вас нет свободы воли, то у вас и правда её нет»

Урбанист Майкл Мехаффи рассказывает, почему небоскребы вводят людей в депрессию, а хорошая работа и крупное наследство не так важны для счастья, как социальные контакты и отношения с людьми. Специально для archspeech разговор вела архитектурный критик Мария Элькина.

Майкл Мехаффи: «Если вы думаете, что у вас нет свободы воли, то у вас и правда её нет»

 

Майкл Мехаффи (Michael Mehaffy) — американский урбанист, исследователь стратегического градостроительства. Помогал КБ «Стрелка» в программе «Моя улица». Руководит консультационной фирмой Structura Naturalis Inc. и фондом Sustasis Foundation.

Мы разговариваем с вами в Санкт-Петербурге и у меня сразу к вам такой банальный, но интересный вопрос — что такого произошло сто лет назад, что города, в том числе и Петербург, стали настолько хуже?

Я думаю, что последние сто лет мы в некотором смысле боремся с дилеммой информации и дилеммой скорости и механизации. Мы, архитекторы, совершили ряд довольно серьезных ошибок, мы поддались системе планирования, которая приспосабливается не только к автомобилям, но и к рациональной механистичности как таковой, жесткому зонированию и отделению зон друг от друга.

Я полагаю, что в архитектуре сейчас есть два направления. Первое — постмодернистское, отчаянное постмодернистское движение, которое говорит: «мы ничего не можем изменить в этом мире, мы парализованы, мы жертвы истории и капитала, машин, и мы беспомощны в этих обстоятельствах». Другое движение, к которому я и себя отношу, смотрит на уроки, которые преподносят нам науки, и в первую очередь биология, а также другие, которые занимаются изучением сложных систем взаимоотношений, и пытается найти в них паттерны, которые стали бы решением проблемы.

Мы потратили много времени на то, чтобы создать подробное объяснение, оправдание, почему мы провалились, и в этом процессе родились рационализации, которые побудили нас к тому, чтобы продолжать делать то же самое, только с более широким взглядом на проблему.

Мы по-умному посмотрели на создание эстетики и всего остального, не вступая во взаимодействие с первопричиной. Люди вроде Рема Колхаса были очень точны в определении проблемы, но у него нет и намека на решение, даже просто на ответ.


Я понимаю точку зрения людей, которые говорят, что мы должны принять современность, но это не значит, что мы ничего не можем сделать, что мы должны просто сдаться в отчаянии. С естественнонаучной точки зрения это непозволительная позиция.

Существует проблема двух культур — естественных наук с одной стороны и гуманитарных с другой. Для того, чтобы решать градостроительные проблемы, нужно, чтобы две культуры объединились в одну.

Современная практика тоже отличается в этом смысле — раньше-то философы очень внимательно следили именно за естественными науками, математикой. Они могли не соглашаться с учеными, но имели ввиду их точку зрения, а сегодня это абстракция. Я, конечно, не осуждаю...

Да, полагаю, вы правы. Это интересное разделение, оно тоже относится к проблеме двух культур. Проблема гуманитарных наук в том, что они смотрят на человеческую деятельность как на что-то совершенно самостоятельное. Я сочувствую этой точке зрения в том смысле, что язык действительно позволяет нам создавать альтернативы, создавать выбор, создавать самих себя как существ, у которых есть выбор и этические проблемы, структурировать мир. Это фундаментальная вещь в определении того, кто такой человек в этом мире. Но вы знаете, мы не можем просто видеть себя созданными с чистого листа, как будто бы не было биологической реальности.

Мы биологические создания, у нас есть биологические потребности, инстинкты, страсти. Это не значит, что мы должны свести себя к эквиваленту животных без языка и культуры, но имеет смысл смотреть на эти вещи в совокупности.


У нас недавно одна девушка, которая пишет научно-популярные книги, написала в одной из них фразу, что проституция — у нас в генах, ну не в плохом смысле, а в том, что самец приносит самке что-то, и это нормальный способ соблазнения. И на нее, конечно, обрушился немедленно шквал негодований...

Да, такой же случай был с биологом Уилсоном из Гарварда. Он написал работу о муравьях, но он расширил свой взгляд на то, как работают биологические модели в принципе. Он большой сторонник того, что называется непротиворечивостью, то есть по сути того же объединения двух культур, решения проблем человечества более унифицированным путем. Нам просто надо увидеть, что мы сбиваем себя с толку наличием двух разных моделей, что нам нужно слить их в единую суперструктуру. Его идея в том, что социальные паттерны держатся на биологических основах. Если вы зайдете в бар в пятницу вечером — это не просто люди, которые пришли туда, чтобы создавать некую языковую реальность. Там происходят какие-то биологические процессы.

Да, и мне кажется, что когда мы отрицаем эту биологическую сторону, наш этический выбор становится в некотором роде лицемерием.

Именно. Я думаю, это очень сбивает нас с толку. Не то чтобы мы должны сдаться биологическому императиву. Но имея представление о нем, мы можем делать сознательные выводы, подавлять его или, наоборот, идти у него на поводу. И вот в этом как раз и состоит сила языка, здесь и заключается источник нашей свободы. Язык — это не что-то подвешенное в воздухе, у него тоже есть структура. Это не прибежище, где мы можем спрятаться в любой момент и сказать: «ну, по крайней мере у нас есть язык, где у нас нет проблем со смыслом, где мы просто можем указывать на различия». Это не так. Еще в тридцатые годы было доказано, что язык сам по себе не может дать вам знаний больше, чем было до этого. Так что нужно принять такой вот научный реализм, признать биологическую основу самих себя и необходимость общей базы знаний.

Давайте вернемся к урбанизму. В архитектуре ведь тоже в какой-то момент была очень популярна идея языка, и в модернизме, и в постмодернизме.

Совершенно верно. Например, возвращаясь к тому же Уилсону: он был одним из авторов идеи так называемой биофилии, которая заключается в том, что у человека есть встроенное в него предпочтение тех или иных форм и структур в его естественном окружении. И это в полной мере можно перенести на архитектуру и урбанизм, на наш повседневный опыт. То есть наше восприятие художественных форм не только умственное, и я большой апологет этой теории. Я начинал свою карьеру в искусстве, меня интересовала тема восприятия, и не только восприятия, но того, что Альфред Норд называл «захватыванием», когда мы живем в мире и испытываем его на себе как нечто непрерывное и повсеместное.

Если мы как художники не понимаем, что искусство воздействует и подсознательно тоже, мы становимся безответственными. Что уж говорить о тех профессионалах, архитекторах и планировщиках, для которых забота о людях является прямой обязанностью. Мы очень часто воспринимаем искусство как чистый лист, с которым нам позволено делать все, что угодно.


То есть вы хотите сказать, что признание наших биологических установок и есть, в конечном итоге, основа этики?

Базовый принцип симметрии, идея, встроенная прочно в этическую систему, заключается в том, что «я не делаю тебе того, что не хочу, чтобы ты делал мне». Эта этическая симметрия является основой правосудия и многих других аспектов нашей цивилизации. И опять же, если я художник, у меня есть вот этот артистический карт-бланш: вы не хотите, чтобы я построил это у вас на горизонте, ну и что же! Я художник и это моя прерогатива. Это может становиться очень безответственно. И опять же, Рем Колхас довольно точно это изложил в своем эссе «Что бы ни случилось с урбанизмом» — он говорит, что если мы не можем быть ответственными, то надо просто научиться быть безответственными. Пусть это будет как вечеринка, а современность чем-то вроде наркотика. И пусть все идет как идет. И опять, я согласен с его анализом, но выхода он не предлагает.

Тут не только решения, но нет и воли, самого желания его найти. По личному опыту мы знаем, что решение проблемы начинается не собственно с поиска решения, а с решимости из нее выйти.

То, что вы говорите, действительно важно. До того, как заняться архитектурой, я занимался философией, и я был знаком с Робертом Кейном, который изучает свободу воли. Одна из интересных вещей относительно свободы воли заключается в том, что если вы считаете, что у вас её нет, то у вас её действительно нет. Это занимательнейший парадокс, он имеет отношение к тому, как функционирует язык, как язык и понимание позволяют нам делать выбор. По сути язык является мощнейшей созидательной силой, он создает архитектуру возможностей.

Создавая язык архитектуры, мы создаем возможности, из которых потом можем выбирать. Если бы мы не знали ничего о наличии возможностей, мы и выбирать бы не могли. Поэтому и существует столько метафор вроде «дерево знаний» и так далее и тому подобное.


Но вот парадокс в том, что если мы не верим в возможность выбора, то его действительно нет. И очень странным образом постмодернистские школы стали превращать это в преимущество, говоря: «я не верю, что могу делать что-то другое, поэтому я делаю то, что я делаю». Даже если кто-то скажет извне, мол «это и было то, что ты хотел сделать, ты заработал много денег на этом, и проекты твои вызывают вопросы», можно ведь и это признать, как Рем Колхас и делает. Это очень тревожная с этической точки зрения штука, рационализация того, что ты просто хотел сделать. То есть мы тут не про урбанистику говорим, а про этику в основном.

Математика может применяться в очень разных сферах, так в науке вообще всегда происходит, перенос модели в разные области. Одна из моделей, которую я люблю использовать, хотя и с большой осторожностью — это аналогия архитектуры с медициной, в том смысле, что здесь вы тоже должны заботиться о ком-то, кто обратился за вашим экспертным мнением, не только за наукой как таковой, но за мастерством, способностью улучшить их жизнь.

Тут действуют такие же этические императивы, вы слушаете их, понимаете, что им нужно, каковы их физические потребности, используете прецедентный подход, чтобы понять, что помогает пациенту, а что нет. В противном случае это не наука, а псевдонаука.

Аналогия хорошая, но люди очень плохо осознают, как архитектура на них влияет.

Тоже верно. Я думаю, что в урбанистике есть те проблемы, которых нет в других областях, потому что она такая вездесущая. Мы можем на одно здание обращать очень много внимания, но не на общий паттерн, который формирует нашу среду. Профессионалы должны обращать внимание на эти вещи. Я учу этому своих клиентов и студентов. Я везу их в разные места и спрашиваю, что они замечают в них особенного. Надо учиться обращать больше внимания на нашу среду, чем мы делаем это в нашей повседневной жизни. Думать, что могло бы улучшить нашу жизнь, а что, наоборот, ухудшить.

Ну вот тут тоже сложности. Люди думают, что счастливыми их сделает брак, машина, большой дом, хотя по моим наблюдением настроение зависит от ежедневных социальных взаимодействий, от эмоций, но едва ли люди верят в это. Люди все равно думают, что счастливыми их сделает пентхаус.

Есть исследование — не только в отношении окружающей среды, а вообще относительно того, что делает людей счастливыми:

Когда что-то большое и важное происходит в жизни — люди женятся, получают работу, о которой мечтали или крупную сумму в наследство — они на короткое время становятся счастливы, но очень быстро возвращаются в исходное состояние. А вот то, что делает людей счастливыми на долгой дистанции — это отношения с людьми, контакты, помощь другим, ничего мистического.


Это маленькие вещи, которые происходят каждый день. И они тоже имеют психологическую природу. Другой вопрос, как они укоренены в градостроительстве? Среда или способствует всем этим контактам, или нет. Я приведу драматический пример. Мать моего друга, когда у нее умер муж, жила в 28-этажной башне, она была изолирована, хотя это была довольно привлекательная архитектура. Она все больше и больше погружалась в депрессию. Почему? Потому что она физически была изолирована. И её сын, архитектор, быстро понял, что ей нужна более живая среда, и перевез её жить в другое место, где архитектура больше способствует общению. Наша жилая среда — это та основа, которая делает хорошую жизнь в принципе возможной, это то, зачем мы вообще строим города.

Едва ли кто-то приходит к агенту по недвижимости и говорит: «знаете, я хотел бы жить в таком месте, где люди много общаются друг с другом».

Знаете, я думаю, что они начинают так делать понемногу. Причина того, что вы описываете, по моему мнению заключается в том, что нашими жизнями управляют технологии, машины, которые, так сказать, порабощают нас. Делают потребителями, желающими иметь последние модели всего, моднейшую машину. И когда мы получаем все это, мы не счастливы. Среди моих друзей достаточное количество человек, которые думают таким образом. Даже в США, где я работаю, рынок пригородных домов потихоньку сжимается, люди хотят жить там, где можно ходить пешком.

Тут тоже есть биологическая, естественная основа, язык позволяет нам конструировать архитектуру возможностей. Мы создали с помощью языка невероятно сложный мир, где мы можем говорить: «я дам тебе вот то, а ты мне вот это». Однако надо понимать, что язык — это тоже технология в своем роде, только оттого, что вы что-то сказали, это не становится правдой. Только оттого, что вы скажете, что построите рационально спланированный город, где не будет проблем с траффиком, это ведь не произойдет, так? У вас могут быть жуткие пробки, загрязненный воздух, и все вот эти ужасы, которые породило современное градопланирование. То есть свобода воли не означает, что вы сделаете мир таким, как вы хотите, это скорее относится к тому, что вы сосуществуете с миром так, как вы выбираете.

Да, вот это важно — делать выбор только за себя. А это сложно, когда понимаешь, что ты один из семи миллиардов и от тебя ничего не зависит.

Такое огромное количество свершений, которые оказались величайшим вкладом в развитие цивилизации, культуры и технологии, сами по себе выглядели довольно обыденно, это были обычные моменты, такие же, как и любые другие. Большинство таких моментов очень личные, даже в таких организациях, как НАСА. Мой друг рассказывал мне, как он работал в НАСА, когда они отправляли корабль на Луну. И в какой-то момент система сообщила ему, что памяти недостаточно и миссию нужно отменить. Это означало, что он должен был отменить высадку на Луне. Он как-то рассчитал у себя в голове, что все на самом деле будет в порядке, но это было именно его личное суждение и его личная ответственность. Окажись он неправ, случилась бы ужасная история, но он оказался прав.

И вот мы, урбанисты и архитекторы, у нас есть особый долг сделать так, чтобы люди были больше связаны друг с другом, и чтобы таких простых моментов было больше в их жизни.

РАССЫЛКА arch:speech
 
Свежие материалы на arch:speech


Загрузить еще