Книга «Люди и кирпичи: 10 архитектурных сооружений, которые изменили мир»

Сборник эссе историка архитектуры Тома Уилкинсона — увлекательный результат попытки автора исследовать долгие и сложные отношения между архитектурой и человеческим мировоззрением в контексте их временных трансформаций. Как одна и та же постройка — и даже целая типология зданий — может быть одновременно символом свободы и тирании? Почему столетиями люди обвиняли архитекторов и их заказчиков во всех возможных грехах? Как и почему архитектура может будить любовь и страсть и как по-разному это выражается у мужчин и женщин? Этот исторический триллер, местами превращающийся то в эротический роман, то в психологическую драму или философский трактат, читается на одном дыхании.

Книга «Люди и кирпичи: 10 архитектурных сооружений, которые изменили мир»

Выходные данные

Люди и кирпичи: Десять архитектурных сооружений, которые изменили мир/Том Уилкинсон; Пер. с англ. — М.: Альпина нон-фикшн, 2015. — 328 с.

Купить книгу в твердом переплете можно за 529 руб. на сайте издательства «Альпина Паблишер»

Вообще-то оригинальное английское название книги звучит несколько иначе: «Bricks and Mortals: The Story of Our Lives in Ten Buildings». То есть русский перевод, во-первых, не передает остроты противопоставления в первой части названия, в котором архитектуре явно отводится роль чего-то незыблемого и вечного, в то время как человеку — бренного и преходящего. А во-вторых, в подзаголовке нет ни слова про изменение мира. Это еще, на самом деле, большой вопрос — кто кого изменил, и в некотором смысле автор именно на него и ищет ответы. Вариант «История человечества в 10 зданиях» кажется более корректным, хотя на первый взгляд и неясно, каким образом Уилкинсону удастся ее рассказать. В принципе, взаимосвязь архитектуры со всеми основными аспектами нашей жизни сегодня уже никого не удивляет и, в общем-то, научно доказана. Но чтобы вот так сразу объять необъятное? И из всего многообразия суметь выбрать всего 10 зданий? Какие?!

Вилла, Кап-МортенВилла, Кап-Мортен. Эйлин Грей

Таким образом, одно название книги подталкивает к тому, чтобы заглянуть под обложку. И содержание, надо сказать, интригует еще больше. Названия 10 глав — опять-таки двойные: первая часть — наименование постройки, а вторая — та или иная сфера нашей жизни, которую автор с его помощью намеревается раскрыть. И если связь Вавилонской башни с Властью и лечебного центра в Финсбери со Здоровьем воспринимается интуитивно понятной, то выбор палаццо XV века для осмысления влияния архитектуры на бизнес — и модернистского дома Эйлин Грей для разговора о любви и сексе — без должного погружения в тему совсем не очевиден.

Строго говоря, все 10 зданий бесконечно далеки друг от друга во времени и пространстве — но именно благодаря этому Уилкинсон так легко их сближает. В отличие от многих архитектурных критиков, склонных жонглировать лишь бездушными терминами и железобетонными фактами, он строит свои описания архитектурных творений на историях, легендах, гипотезах и домыслах, подкрепляя их свидетельствами из литературы и живописи.

Заражая читателя азартом исследователя, автор беспрепятственно перемещает его из Месопотамии — на Байкало-Амурскую магистраль, из Древнего Рима — в современный Нью-Йорк и из Пекина XVIII века — в Рио-де-Жанейро третьего тысячелетия. Колесо истории вращается с бешеной скоростью, успевая охватить всех: и тех, кто сыграл ключевую роль в развитии непосредственно архитектуры, и каких-то случайных людей — вроде женщины, вышедшей замуж за Берлинскую стену.

Вилла, Кап-МортенВилла, Кап-Мортен. Эйлин Грей

Книга изобилует любопытнейшими фактами, нестандартно заданными вопросами — и даже неким подобием ответов. Впрочем, окончательно связать все раскрученные ниточки воедино и собрать кусочки пазла в осмысленную картину мира читателю все же придется самому. «Избранные мною темы многогранны, с трудом поддаются анализу и не спешат расставаться со своими секретами, — пишет Уилкинсон в предисловии. — Как и сами здания, они меняются со временем, по мере того как люди переосмысливают, перерабатывают, расширяют и уничтожают их. Они требуют целого арсенала уловок и особых подходов, подобно кэрролловскому Снарку, которого приходится ловить с помощью пакетов акций, вилок и надежды — причем в итоге Снарк оказывается Буджумом».

Но показательнее всего, разумеется, будет отрывок из книги. Мы выбрали главу под номером 8: «Вилла Е-1027, Кап-Мартен (1926-1929). Архитектура и секс». Рассказывая о вилле, построенной женщиной для своего любовника, Уилкинсон ловко увязывает Лооса и Фостера, «Ромео и Джульетту» Шекспира и «Декамерона» Бокаччо, Овидия и Фрейда, Вирджинию Вулф и Дэвида Боуи. Он говорит о фетишизме и женской эмансипации, о вуайеризме и сохраняющемся сексизме в профессии архитектора. Но в приведенном отрывке мы сфокусировались лишь на одной истории — о сложном любовном треугольнике, в одной из вершин которого была вилла, а в двух других — архитекторы Ле Корбюзье и Эйлин Грей.

***

«... Дом в Кап-Мартене, даром что был первым архитектурным творением Эйлин Грей, вышел настоящим шедевром. Изящное белое строение покоится на скалах, словно выброшенный на берег лайнер, из его окон и террас открывается вид на Средиземное море. Морскую тему поддерживают и меблировка, и отделка, вдохновленные романтикой путешествий на яхтах и поездах, — «походный стиль», как называла его Грей. Все приспособлено к тому, чтобы по максимуму использовать имеющееся пространство. Ящики выдвигаются не вперед, а вбок по дуге, откидывающиеся кровати убираются в стену, и вся обстановка словно участвует в своеобразном механическом балете. Ожившая, скользящая, выписывающая пируэты архитектура.

Однако этот дом не просто чудо техники, это еще и любовная поэзия, подарок возлюбленному Грей Жану Бадовичи. В названии E-1027 зашифрованы инициалы партнеров: E — Эйлин, 10 — Ж (J — десятая буква латинского алфавита), 2 — Б и 7 — Г (G на латинице). [...] В 1924 году он попросил ее спроектировать для него дом, и после завершения строительства в 1929 году парочка проводила на вилле почти каждое лето. Как и было задумано, она представляла собой настоящее любовное гнездышко. Центральная гостиная могла превращаться в спальню — спальню-«будуар», как назвала Грей более раннюю версию спроектированной ею комнаты двойного назначения. Ключевым элементов выступал большой диван, раскладывающийся в кровать. [...]

Испокон веков архитектура служила тому, чтобы скрыть секс от посторонних глаз, и наша интимная жизнь, как правило, ограничена четырьмя стенами спальни. История дома Грей демонстрирует, что происходит, если эти стены начинают рушиться.

Вилла, Кап-Мортен

Вилла, Кап-Мортен. Эйлин Грей

В Е-1027 Грей продолжила эксперименты по разгораживанию, и самый примечательный их результат встречает посетителя почти у порога. Жилую комнату отделяет от входа изогнутый шкаф, продлевающий пространство прихожей. Грей описывала вход в дом в чувственных, почти эротических выражениях, как «помещение, сохраняющее тайну того, что вскоре предстанет взору, позволяющее растянуть удовольствие». Было у нее и еще одно заявление, от которого Фрейд пришел бы в неописуемый восторг: «Вход в дом — это как попадание в рот, который за тобой захлопнется». Ширма, кроме того, что продлевает ощущение проникновения, скрывает обитателей дома от посторонних глаз, обозначая тем самым двойственность главной комнаты, которая одновременно является и интимной, и общественной зоной, местом и для занятий любовью, и для приема гостей. Три нанесенных на стены изречения в прихожей призваны еще дольше задержать посетителя. У входа в гостиную написано «entrez lentement» («входите медленно»); у двери в кухню — «sens interdit» (буквально «запретное направление», но можно прочитать это и как «запретные чувства» или даже «баз запретов» — «sans interdit»); а под вешалкой — «defense de rire» («не смеяться»). Эти игривые указания предостерегают неосторожного гостя от нежелательного вторжения или замечания и одновременно намекают на райскую свободу гнездышка, где нет никаких запретов.

Одним из постоянных гостей Е-1027 был Ле Корбюзье, близкий друг Бадовичи. [...] Завоевавшему мировую славу архитектору до конца жизни не давал покоя маленький домик Грей на морском берегу. Погостив там в 1938 году, Ле Корбюзье послал открытку Грей с пылким признанием: «Счастлив сообщить, что за несколько дней, проведенных в вашем доме, я сумел по достоинству оценить тот необычный дух, который диктует его устройство снаружи и внутри и придает обстановке и инсталляциям такое очарование, благородство и остроумие». Архитектор был польщен, увидев в вилле Грей воплощение своих фирменных принципов. Приподнимающие постройку над землей изящные стальные опоры, которые Грей добавила по настоянию Бадовичи; выход на крышу; горизонтальные окна и открытая планировка — все это напрямую перекликалось с «Пятью отправными точками архитектуры» Ле Корбюзье. Однако, если отбросить формальное сходство, дом Грей довольно сильно отклонялся от его концепции. Различие коренилось в фундаментально ином представлении о функции архитектуры. Грей в открытую спорила с самым знаменитым корбюзианским постулатом. «Дом, — утверждала она, — это не машина для жилья. Это раковина человека, его продолжение, его духовная эманация». Руководствуясь этим принципом, она очеловечила машинную стерильность современного ей дизайна игривыми штрихами, такими как кресло «Бибендум» по мотивам мишленовского логотипа, спасательный круг на террасе и каламбуры на стенах.

Вилла, Кап-МортенВилла, Кап-Мортен. Эйлин Грей

Еще дальше отходя от канона Ле Корбюзье, Грей отказалась от пропагандируемых мэтром единых, неразгороженных пространств. Его дома с новаторскими ленточными окнами и открытой планировкой стремились к полной прозрачности. Как он сам писал однажды, здание должно быть «архитектурным променадом. Перед вошедшим моментально разворачиваются архитектурный пейзажи». Здания Грей не столь открыты. Несмотря на роскошные океанские виды, внутри Е-1027 полна перегородок и ширм, которые создают ощущение лабиринта и загадочности. Идеал жилища Грей был куда более замкнутым, чем у Корбюзье. «Цивилизованный человек, — писала она, — понимает интимность некоторых действий; ему нужно уединение». Многочисленные визуальные преграды в Е-1027 как раз обеспечивают эту интимность, не нарушая простора открытой планировки.

К началу 1930-х отношения Грей с Бадовичи стали натянутыми. [...] После этого Бадовичи жил в Е-1027 один, часто принимая Ле Корбюзье. В 1938 году — возможно, во время того самого визита, который и вдохновил его на хвалебное послание Грей, — Корбюзье попросил у Бадовичи разрешения украсить стены фресками. Получившаяся в результате резкая, кричащая роспись диссонировала со спокойной гармонией изначального дизайна Грей. Фрески [...] изображали обнаженных женщин в эротических позах. [...] Что бы ни подразумевал Корбюзье, фрески сильно оскорбили Грей, посчитавшую их надругательством над своим творением. [...] «Я признаю, что фрески предназначались не для того, чтобы украсить стену, — писал он, — а наоборот, чтобы разрушить ее, лишить монументальности, веса и т.п.» [...] Особенно его задевала перегородка в прихожей. Он называл ее «эрзацем» и предлагал Бадовичи от нее избавиться. Учитывая, что перегородка скрывает жилую комнату от любопытных глаз посетителей, можно предположить, что стенные росписи, как и попытка устранить перегородку, были нужны для того, чтобы придать вилле прозрачность. Одну из фресок — «способ разрушить стену» — Корбюзье нарисовал прямо на перегородке, включив туда сделанные Грей надписи. Символически уничтожая стены, он словно пытался заглянуть вглубь дома, а эротическими сюжетами претворял в жизнь свои вуайеристские фантазии.

Ле КорбюзьеЛе Корбюзье, роспись стен на вилле Кап-Мортен

В архивах сохранилась необычная фотография Ле Корбюзье, расписывающего стены на вилле. На этом снимке он стоит совершенно обнаженный, если не считать очков, — единственная его фотография такого рода. Решение рисовать фрески обнаженным говорит о том, что Корбюзье видел в своих действиях первобытное искажение архитектурного пространства.

[...] Но он был не единственным из архитекторов XX века, кто обладал вуайеристскими наклонностями. Прозрачность характерна почти для всех современных зданий: за последние 100 лет, прошедших от Стеклянного павильона Бруно Таута 1914 года до «Огурца» Нормана Фостера, традиционная непроницаемость каменной кладки постепенно уступила место невесомой прозрачности. На это есть и технологические причины [...]. Однако не стоит низводить прозрачность до побочного эффекта научно-технического прогресса. Если бы параллельно не менялось общество, застекленные общественные здания XIX века вроде Хрустального дворца или Паддингтонского вокзала так и не нашли бы аналогов в сфере частного строительства.

Промышленная революция взбаламутила все, что прежде считалось незыблемым: человеческие отношения, социальный уклад и архитектуру. [...] «Жить в стеклянном доме — вот наивысшая революционная доблесть», — писал Вальтер Веньямин. [...]По мере того, как стены превращались в стекло, части тела и действия, прежде считавшиеся интимными, бесстыдно выставлялись напоказ — до такой степени, что теперь от прежде скрытого не знаешь куда деться.

[...]Грей [...] в Е-1027 так и не вернулась. А вот страсть Ле Корбюзте к этой вилле не утихала с годами. Он купил участок с видом на виллу Грей и в 1952 году соорудил там крохотную постройку — деревянную пастушью хижину. [...] Если отбросить роднящий два этих жилища минимализм, огромное отличие виллы Е-1027 бросается в глаза, когда смотришь на окна «хижины» Ле Корбюзье. В противовес сплошным стеклянным стенам, которые он пропагандировал в большинстве своих проектов, в хижине всего два небольших квадратных окошка с видом на море.[...] Перед нами классический пример вуайеризма: для чужих жилищ архитектор проектировал окна, в которые можно заглянуть, а в единственном построенном для себя доме — окошки-бойницы, из которых можно только выглядывать.

[...] Постройка хижины не ослабила стойкий интерес Ле Корбюзье к Е-1027. [...] Он купил дом через свою швейцарскую знакомую Мари-Луизу Шельбер [...] и регулярно наведывался туда, когда жил в своей хижине по соседству — до самой своей гибели под окнами виллы.[...] Что же увековечивает Е-1027 как исторический памятник? Ее, несомненно, можно считать вехой, отмечающей момент, когда женщина наконец отвоевала себе право строить, хотя борьба эта, несмотря на громкую славу женщин-архитекторов вроде Захи Хадид, не окончена до сих пор: архитектура была и остается одной из самых мужских профессий. Однако помимо этого вилла Грей увековечивает и другой аспект, куда более зыбкий и трудноуловимый, — момент сопротивления. Интернализация стен (превращение во внутренние преграды) за счет овеществления и фетишизма, скорее всего, неотвратима, как бы Грей ни пыталась сбежать от них, то и дело переезжая и начиная с чистого листа. [...] Нам никуда не скрыться от собственной души, от привязанности к вещам, которая ловит нас в свой капкан. Но, если вилле Грей и не удается избежать традиционной буржуазной одомашненности, она успешно сопротивляется другой современной тенденции, главным апологетом которой был Ле Корбюзье, — радикальному избавлению от стен. Можно считать пропагандируемую им прозрачность утопичной попыткой отстоять человеческую сексуальность, сопротивлением буржуазному ханжеству. Однако вуайеризм Корбюзье на этом не останавливается, превращаясь в квазитоталитарный надзор, убивающий сексуальность на корню: достаточно посмотреть шоу «За стеклом» или посетить нудистский пляж, чтобы убедиться, насколько антиэротично полное оголение. И действительно, после того, как корпорации превратили архитектурную прозрачность в символ (несуществующей) прозрачности бизнеса, изначальные благие намерения оказались более хрупкими, чем стекло, из которого строятся эти здания. Дом Грей (в этом отношении лишь наполовину дом) с его ленточными окнами, ширмами, перегородками подхватывает стремление к прозрачности и в то же время героически (но недостаточно сильно) сопротивляется его нежелательным аспектам. Есть ли в принципе в наше время веб-камер, стеклянных башен, охранного видеонаблюдения, общедоступной порнографии и реалити-шоу возможность сбежать от полной прозрачности — другой вопрос. 

РАССЫЛКА arch:speech
 
Свежие материалы на arch:speech


Загрузить еще