Книга Ле Корбюзье «Новый дух в архитектуре»

Мало кто с ходу скажет, в какой области прославился сын швейцарского часового мастера Шарль-Эдуар Жаннере-Гри. Зато произнеся его псевдоним, скорее всего, услышите правильный ответ.

Книга Ле Корбюзье «Новый дух в архитектуре»

Ле Корбюзье относился к тем новаторам, чью архитектуру одни называют гуманистической, другие — чуть ли не античеловечной. В этом году исполняется 90 лет, как в Москве началось строительство самого масштабного довоенного объекта Ле Корбюзье — Центросоюза на Мясницкой улице. В 2015-м возле этого здания архитектору поставили памятник — редкая честь для иностранцев.

Если талант художника, как правило, сопутствует архитектурному, то способность аргументированно и популярно объяснять свой замысел публике нечаста для этой профессии. Ею Ле Корбюзье обладал в полной мере, и подтверждение тому — две небольшие журнальные статьи «Новый дух в архитектуре» и «Архитектура в эпоху машинизма», которые представляют собой расшифровки лекций, прочитанных Ле Корбюзье в 1924 году. Обе вошли в выпущенную Strelka Press книгу, выдержки из которой мы предлагаем читателям arch:speech.


Из лекции «Новый дух в архитектуре»:


У дома две цели. Во-первых, это машина для жилья, то есть машина, назначение которой — оказывать нам действенную помощь, делать наш труд быстрее и точнее; это прилежная, предупредительная машина для удовлетворения потребностей тела — комфорта. Но во-вторых, это полезное место для размышлений и, наконец, место, где живет красота, доставляющая духу необходимый ему покой; я вовсе не утверждаю, что искусство — пища для всех, я просто говорю, что у некоторых людей дом должен вызывать чувство прекрасного. Все то, что относится к практическим целям дома, доставляет инженер; а что касается размышлений, духа прекрасного, господства порядка (который станет опорой для красоты) — все это дает архитектура. С одной стороны, труд инженера; с другой — архитектура. Дом — прямое следствие феномена антропоцентризма, иначе говоря, того, что все сводится к человеку, по той простой причине, что дом неизбежно интересует только нас, причем больше, чем что бы то ни было; дом соотносится с нашими жестами, он — как раковина улитки. Следовательно, он должен быть нам по мерке. То есть необходимо свести все к человеческому масштабу; это единственно приемлемое решение, а главное — единственный способ разобраться в проблеме современной архитектуры и произвести полную переоценку ценностей; обойтись без этой переоценки совершенно невозможно после окончания эпохи, которая в общем и целом была последней волной Возрождения, завершением почти шести столетий до-машинной культуры, блистательного периода, разбившегося о машинизм, периода, который, в отличие от нашего, посвятил себя внешнему лоску, господским дворцам, папским церквям.

Вилла Ла Роша/Жаннере, Париж, Франция. 1923–1924
Вилла Ла Роша/Жаннере, Париж, Франция. 1923–1924

Жаль, если мы увлечемся модой на простоту, если эта простота станет всего лишь модой. А нам, похоже, грозит примерно такая участь. Мы повсюду видим простоту и приходим в восторг: как просто! Если это простота, вытекающая из великой сложности и великого богатства, то все в порядке; но если это бедность заявляет о себе в новых формах, как прежде заявляла о себе в усложненном декоре, то мы не сдвинулись с места, не достигли никакого прогресса. Я надеюсь, что эта простота будет, наоборот, концентрацией, кристаллизацией множества мыслей и технических средств. Так, графическое пропорционирование, отказ от карниза и крыши ведут к простоте; но зато такая простота требует величайшей точности конструкции, абсолютной четкости замысла и строгости мысли; а главное, она требует внесения пропорции, математического соотношения, ее цель — доставить то наслаждение математического порядка, которое, как я попытался показать в начале нашего разговора, является одним из самых законных устремлений нашего, современного духовного склада.

Дом Гийет в Антверпене. 1926
Дом Гийет в Антверпене. 1926

Очень скоро мы окончательно устанем от никчемных и несколько назойливых прелестей декора и окажемся лицом к лицу с единственно притягательной для нас проблемой, — чистотой, кристаллизацией, ясными, четкими, если угодно, даже отчасти непозволительно жесткими вещами; но именно такие вещи может создавать склад ума и духа, к которому приведет нас машинизм с его неизбежными последствиями; духовный склад нынешней эпохи требует от нас сосредоточенности, насилия над самими собой. Именно этот дух геометрического, математического порядка будет вершить судьбы архитектуры. Архитектура, лучше всего управляющая соотношениями, станет пространством чистой геометрии — подобно живописи, которая через множество превратностей движется к той же судьбе. В связи с этим урбанизм — выдающееся явление, без которого архитектура не имеет смысла, которым только и оправдана архитектура данной эпохи, урбанизм, который сейчас властно стучится в дверь и, мощно и быстро насаждая современные перемены, сотрясает все застойное и оцепенелое, — так вот, урбанизм с его геометрическими схемами принесет нам новые города, причем как в самой городской черте, так и в пригородах. Урбанизм взорвет крупные города: он не станет создавать новые ландшафты в каких-то новых, неведомых землях, он по самой своей сути применим к сегодняшнему состоянию сегодняшних городов. В итоге мы придем к новым городским схемам: и Париж, и Лондон, и Берлин, и Москва или Рим — все эти столицы неизбежно и полностью изменятся, оставаясь на прежнем месте, каких бы усилий это ни стоило, каким бы радикальным ни был этот переворот.

Вилла Ле Лак в Швейцарии. 1923–1924
Вилла Ле Лак в Швейцарии. 1923–1924


Из лекции «Архитектура в эпоху машинизма»:


Имея в своем распоряжении материалы, характерные для данной местности, способ их использовать, заданный инструментарием данной эпохи, и образ мысли, отличающий данный период в истории цивилизации, архитектура создает целостные системы планировки — очищенный от всего лишнего, законченный организм, единое целое, авторитетную, строгую, не поддающуюся фальсификации индивидуальность, которая несет в себе автоматически заданный механизм статических и эстетических последствий и производит неотчуждаемую физиологическую и духовную эмоцию. Архитектура на протяжении веков оставляла по себе чистые системы.

Каковы основные эмоциональные факторы архитектуры? Это то, что видит глаз. Что видит наш глаз? Он видит поверхности, формы, линии. Значит, в архитектурном сооружении нужно с самого начала создать то главное, что определяет эмоцию, иначе говоря, возбуждающие формы, которые его образуют и одушевляют, которые вводят в него заметные глазу соотношения и задают пропорции ощущений. В этом и заключается архитектурная инвенция: в соотношениях, ритмах, пропорциях, условиях эмоций, машине для эмоций. Здесь действует только талант. Эмоциональное здание архитектуры выстраивается так: сначала на вас производят глубокое, решающее впечатление общие кубические очертания здания; это самое первое и самое сильное ощущение. Вы пробиваете окно, делаете дверной проем — и между заданными тем самым пространствами сразу возникают соотношения; в дело вступает математика. Готово, это и есть архитектура. Остается отшлифовать работу, придать ей самое совершенное единство, регулируя здание, регулируя его 108 различные элементы; здесь требуются чертежи, графические схемы. Графическое пропорционирование широко использовалось в некоторые великие эпохи — по крайней мере, так говорят очень хорошие историки искусства; в частности, я читал об этом в замечательной истории архитектуры Шуази: то, что он пишет, вполне способно пробудить в нас жажду цельности. В последнее время графическими схемами обычно пренебрегают; значит, мы должны заново овладеть этим весьма полезным средством и понять, каким путем создается графическая схема.

РАССЫЛКА arch:speech
 
Свежие материалы на arch:speech


Загрузить еще