Автопортреты: дома великих архитекторов

Фрэнк Ллойд Райт, Ле Корбюзье, Вальтер Гропиус, Роберт Вентури — сегодня они архитекторы-иконы, хотя современникам их постройки и сами подходы к проектированию зачастую казались чересчур авангардными и мало пригодными для жизни. Впрочем, полем наиболее смелых экспериментов обычно становился дом самого архитектора — проект-мечта, в котором он, наконец, мог делать все, что только захочет. И именно эти здания до сих пор хранят в себе их креативную энергию и подлинную философию.

Автопортреты: дома великих архитекторов

Дом Schroeder в Утрехте. Геррит Ритвельд (Gerrit Rietveld), 1924

Дом Sсhroeder в Утрехте

Геррит Ритвельд (Gerrit Rietveld), 1924

Случалось и так, что формально архитектор начинал работать над тем или иным проектом не для себя, а получив заказ со стороны. Однако в процессе так влюблялся в свое творение (а заодно и в заказчика — в кого из них больше, вопрос спорный), что проектировал дом как свой — и впоследствии проводил в нем немало времени. Ходили слухи, что у Эдит Фарнсворт — хозяйки знаменитого стеклянного дома Миса ван дер Роэ — пока он строился, с архитектором завязался роман. Так что после завершения всех работ в 1951 году Мис и мисс Фарнсворт не раз в нем уединялись — если, конечно, можно считать таковым пребывание в прозрачной «витрине», пусть и сделанной в высшей степени талантливо и возвышенно (в буквальном смысле тоже — дом был установлен на подиум с лестницей).

Дом Schroeder в Утрехте. Геррит Ритвельд (Gerrit Rietveld), 1924Дом Sсhroeder Геррита Ритвельда, 1924. Открыть в бо́льшем разрешении 

Дом Schroeder в Утрехте. Геррит Ритвельд (Gerrit Rietveld), 1924Дом Геррита Ритвельда, 1924

Зато второй в истории стеклянный дом, появившийся двумя годами ранее (но все равно считающийся вторым), архитектор Филипп Джонсон, вдохновившись чертежами ван дер Роэ, строил уже непосредственно для себя. Правда, прожил он в нем совсем недолго, сохранив за стеклянной постройкой лишь функцию павильона для увеселения и досуга. Подробнее о стеклянных домах Миса и Джонсона мы писали в статье про истоки модернизма.

Дом же, построенный Герритом Ритвельдом для семьи вдовы Шрёдер с тремя детьми, был даже не «истоком», а предчувствием модернизма. Студийное пространство кухни-столовой-гостиной на первом этаже, мобильные перегородки на втором, превращающие раздельные спальни в единое игровое поле, бетонные конструкции и широкие окна, выходы наружу из каждой комнаты — все это идеально вписывается в схемы и идеи, продвигаемые Ле Корбюзье, ван дер Роэ, Вальтером Гропиусом и иже с ними.

Дом Schroeder в Утрехте. Геррит Ритвельд (Gerrit Rietveld), 1924Дом Schroeder в Утрехте. Геррит Ритвельд (Gerrit Rietveld), 1924Дом Геррита Ритвельда, 1924

Тем не менее, рассуждая о стилях, теоретики архитектуры однозначно признают относительно скромный по размерам двухэтажный особняк единственной сохранившейся постройкой в духе голландского течения De Stijl, самыми известными идеологами которого были художник Пит Мондриан и архитектор Тео ван Дусбург.

Отчасти «Де Стиль» созвучен супрематизму, когда любой объект или объем «упрощается» до композиции простых геометрических фигур, окрашенных в простые же, примитивные цвета: красный, желтый, синий, белый, черный. Вспомните любую картину Мондриана — или лучше кресло самого Ритвельда, придуманное им еще в 1918 году. В доме Шредер это кресло стоит до сих пор — на самом видном месте, в центре второго этажа. И как будто вокруг него выстроено само здание — тоже составленное из цветных дощечек и брусков.

Да, это стандартные бетон, металл, дерево и штукатурка, но окрашивание нивелирует их фактуру, «упрощая» сущность. Нарочитая асимметричность «композиции простых элементов» тоже неслучайно: принципы «Де Стиль» предписывали делать любой объем не замкнутым в себе, а, напротив, открытым, так что каждая выпирающая панель — по сути, шаг навстречу окружающему миру. Типичная «неопластическая архитектура» — антикубическая, антидекоративная и вопиюще функциональная. И настолько это расходится с тем, что присуще обычному уютному семейному гнездышку, что, право, не перестаешь удивляться вкусам и нраву женщины-матери, могущей за свои деньги заказать себе нечто подобное.

Дом Schroeder в Утрехте. Геррит Ритвельд (Gerrit Rietveld), 1924Дом Геррита Ритвельда, 1924. Открыть в бо́льшем разрешении

Удивляешься, впрочем, ровно до тех пор, пока не узнаешь, что это как раз тот самый случай. Трюсс Шредер была архитектору не просто знакомой. И даже не просто давней знакомой, хотя впервые они встретились задолго до строительства, когда адвокат Шредер еще был жив. Но затем на протяжении многих лет эта хрупкая женщина была преданной любовницей и подругой Ритвельда, — и одновременно ценительницей его идей и творчества. А после смерти Геррита, встреченной им в том самом доме, куда он благополучно переехал, наконец и сам овдовев, она же приняла на себя роль их верной хранительницы. И еще почти 20 лет самолично принимала гостей и водила по дому экскурсии.

Здесь не только сами пространства, но и почти каждый предмет — трансформер: столы и кровати раскладываются, шкафы выполняют несколько функций — например, письменного бюро. Хозяйка настояла, чтобы в каждой условной комнате, границы которых визуализированы цветом пола, был доступ к воде, а с нижней кухни наверх был лифт. Таким образом, свою спальню на втором этаже — единственное изолированное помещение в доме — она могла не покидать часами. К чему она и стремилась, когда к ней приезжал Ритвельд.

Дом Schroeder в Утрехте. Геррит Ритвельд (Gerrit Rietveld), 1924Дом Schroeder в Утрехте. Геррит Ритвельд (Gerrit Rietveld), 1924Дом Геррита Ритвельда, 1924

Многие вещи и конструкции, в том числе светильники и систему отопления (обычные батареи показались автору «чересчур декоративными»), пришлось делать на заказ: как истинный художник, Ривельд не желал идти на компромисс, когда речь шла о создании образа. И мало того, что строительство и обстановка «неопластического шедевра» обошлись значительно дороже, чем даже большего по площади, но «обычного» особняка, так еще и самый мелкий ремонт вставал в копеечку, поскольку сделать его могли единичные мастера.

Но, когда Геррит ушел, Трюсс не только не кинулась «наводить уют» и заменять причиняющие хлопоты решения на более экономичные, но и создала фонд, на средства которого особняк Ритвельда отреставрировал один из его учеников. Разумеется, принципиально не затронув ни одной детали. Композиция простейших фигур и объемов сохранила свою первозданную чистоту.

Дом Константина Мельникова в Москве, 1927

Дом Константина Мельникова в Москве, 1927


В России этот дом в виде врезанных друг в друга разновысотных цилиндров знают меньше, чем заграницей, хотя его история должна показаться увлекательной даже тем, кто ничего не смыслит в архитектуре. Начинается она как научная фантастика: советскому архитектору выделяют участок в самом центре столицы, среди арбатских переулков, чтобы... построить дом самому себе — невиданное дело, даже с учетом всех заслуг перед государством. Официальная версия — «под экспериментальное строительство потенциально типового проекта». Ни до, ни после такого в Москве не случалось.

Дом Константина Мельникова в Москве, 1927Дом Константина Мельникова в Москве, 1927

Очевидно, потенциал Мельникова — одного из самобытнейших русских архитекторов — не могло не заметить даже подслеповатое в этом смысле советское правительство. Однако вывернулось: оправдывая отсутствие финансирования, сказало, мол, придумай-ка нам оптимальное решение назревшего и перезревшего жилищного вопроса, а раз в этом доме нового типа будешь жить сам — то и оплачивай тоже сам. Надо ли говорить, что типового объекта не случилось — зато случился памятник советского авангарда. И даже за жадность и хитрость правительству впору сказать спасибо: не будь у Мельникова того жутчайшего дефицита средств, вероятно, некоторых примененных им решений мы бы в этом доме так и не увидели.

Типичный пример «креативной экономии» — окна необычной шестиугольной формы: они получились как следствие придуманной архитектором схемы кирпичной кладки, в результате которой появился каркас, не требующий никаких дополнительных опор и перемычек. В кладке при этом без ущерба для прочности конструкции можно было использовать даже битый кирпич — вот вам и опять экономия. Но главное, положение и количество таких окон на фасаде можно было произвольно менять — заложить в одном месте и сделать в другом. Или не закладывать и изрешетить окнами всю стену, как Мельников сделал в своей мастерской, — и тогда помещение будет залито светом, и искусственное освещение не понадобится.

Дом Константина Мельникова в Москве, 1927Дом Константина Мельникова в Москве, 1927Дом Константина Мельникова в Москве, 1927

Конструкция перекрытий не менее примечательна — чувствуется влияние инженера Шухова, с которым Константин Мельников сотрудничал много лет. Опять же никаких опор и балок и экономия материалов — только сетки из теса, зашитые деревом. И даже сегодня, почти 90 лет спустя, хотя потолок местами провис и многие элементы нуждаются в реставрации, угрозы обрушения нет, конструкции сохраняют свою прочность.

Из-за составности объема дома и сложного рисунка окон снаружи сразу и не поймешь, что в нем три этажа, — четко угадывается лишь терраса на крыше, любимый Мельниковым «солярий», образованный за счет разной высоты двух цилиндров. После этого, зная о хитрости с окнами, можно предположить, что мастерская как раз на верхнем уровне — она действительно занимала весь третий этаж.

Панорамная «витрина» во всю стену над единственным входом — это окно гостиной, самого парадного помещения в доме. Она располагалась на втором этаже вместе со спальней, общей для всех членов семьи. Встроенные в пол кровати изолировались друг от друга лишь легкими ширмами, а все 12 шестиугольных окон выходили в сад.

Дом Константина Мельникова в Москве, 1927Дом Константина Мельникова в Москве, 1927

Наконец, на первом этаже протекала основная часть жизни членов семьи архитектора. У сына, дочери и жены здесь было по кабинету, вся одежда хранилась в гардеробной, а за обедом Мельниковы собирались в просторной столовой, к которой примыкала, небольшая (7 кв. м), но технически продвинутая кухня. Например, над плитой была устроена вытяжка — редкое явление для тех лет, — а по специальной трубе хозяйка могла переговариваться с остальными, когда те находились в других комнатах.

К сожалению, судьба дома, как и его создателя, оказалась далека от сюжетов приключенческих романов со счастливым концом. Жизнь архитектора завершилась по-шекспировски трагично, а рассказы о судебных тяжбах в борьбе за право наследования напоминают плохой детектив. На сегодняшний день дом находится в ведомстве Государственного музея архитектуры им. А.В.Щусева, и ему предстоит серьезная реставрация. И как знать: быть может, байопик наконец-то придет к логическому завершению — заслуженному покою музейных стен.

Другие увлекательные истории о Константине Мельникове и его зданиях вы найдете в материалах нашего тематического потока, созданного по случаю 125-летия со дня рождения мастера.

Дом Gropius House. Вальтер Гропиус (Walter Gropius) в Массачусетсе,1938

Дом Gropius House

Вальтер Гропиус (Walter Gropius) в Массачусетсе, 1938

Как известно, основатель школы Баухаус и один из самых влиятельных архитекторов XX века, не найдя общего языка с властями третьего рейха, уехал в США, чтобы преподавать в Гарварде. Здание в Линкольне, штат Массачусетс, стало первой постройкой Гропиуса на американской земле. Это был обычный дом для семьи с обычными потребностями и взглядами — не для радикалки Трюсс Шредер. Тем не менее, эстетику Новой Англии, характерную для здешних мест, Гропиус не мог не интерпретировать в своем, баухаусовском, ключе.

Дом Gropius House. Вальтер Гропиус (Walter Gropius) в Массачусетсе,1938Дом Вальтера Гропиуса в Массачусетсе, 1938. Открыть в бо́льшем разрешении

По масштабу и использованным материалам компактный дом, казалось бы, не слишком выделяется среди соседних строений. Кирпичный фасад и местная вагонка в то же время сочетаются в нем с ленточными окнами. А глядя на окрашенные в кипенно-белый цвет фасады вкупе со вставками из стеклоблоков явный «иностранный акцент» постройки уже невозможно не замечать.

В интерьере Гропиус и вовсе забыл про Новую Англию: открытая пространственная планировка, мебель Марселя Брюера и воспетые баухаусом элементы индустриального производства. В цветовой палитре — подчеркнутая сдержанность: белый, серый, оттенки земли. Локально встречаются вкрапления красного — но только в малых дозах.

Сам Вальтер потом написал, что использовал в проекте лишь «те особенности архитектурной традиции Новой Англии, которые я счел жизнеспособными и адекватными. И эта смесь местной атмосферы с современным подходом к проектированию произвела на свет дом, который бы я никогда не построил в Европе — с совершенно иным климатическим, техническим и климатическим бэкграундом».

Дом Gropius House. Вальтер Гропиус (Walter Gropius) в Массачусетсе,1938Дом Gropius House. Вальтер Гропиус (Walter Gropius) в Массачусетсе,1938Дом Gropius House. Вальтер Гропиус (Walter Gropius) в Массачусетсе,1938Дом Вальтера Гропиуса в Массачусетсе, 1938

Примечательно, что современники Гропиуса описанной им созвучности контексту не увидели: в архитектурном сообществе дом наделал много шуму и был признан первым среди жилых зданий образцом набиравшего тогда популярности в Америке интернационального стиля — по сути универсального и лишенного всякой аутентичности. И архитектора эта оценка, кстати, весьма нервировала.

К счастью, со временем справедливость восторжествовала: сегодня Гропиусу уже никто не отказывает в самобытности.

Casa Barragan в Мехико. Луис Барраган (Luis Barragan), 1948

Casa Barragan в Мехико

Луис Барраган (Luis Barragan), 1948

Несмотря на свой безликий и суровый даже для Мехико уличный фасад, бывший дом, а ныне дом-музей Луиса Баррагана известен своими необычайно красочными и узнаваемыми интерьерами. Это понимаешь, как только попадаешь во внутренний двор — с небольшими садиками, мощеными площадками, лаконичными скульптурами и удивительным бассейном в один уровень с землей, вода в который течет прямо из торца красного бетонного забора.

Casa Barragan в Мехико. Луис Барраган (Luis Barragan), 1948Дом Луиса Баррагана в Мехико, 1948

Это архитектура ровных поверхностей и прямых углов — без малейшей попытки их хоть как-то сгладить. Помимо ярких цветов она обогащена освещением — как естественным, так и искусственным. Окна сделаны только в тех местах, где они могут ловить солнце или же открывать живописный вид на сад. Он расположен в задней части участка и спланирован так мастерски, что сам Барраган шутил, будто выступил в большей степени ландшафтным архитектором, нежели интерьерным дизайнером.

Casa Barragan в Мехико. Луис Барраган (Luis Barragan), 1948Дом Луиса Баррагана в Мехико, 1948. Открыть в бо́льшем разрешенииCasa Barragan в Мехико. Луис Барраган (Luis Barragan), 1948Дом Луиса Баррагана в Мехико, 1948. Открыть в бо́льшем разрешении

После сада с буйной растительностью дом и впрямь может показаться аскетичным: пройдя через входную дверь по лестнице, ведущей вниз, попадаешь в комнату со множеством дверей и единственным комодом и стулом. Но ведь у помещения вот уже 50 лет единственная функция — звонить по телефону — так зачем здесь что-то еще?

Предметы мебели — очевидно мексиканские, выполненные в той или иной национальной традиции. Во всей обстановке дома, условно поделенного на две части, выходящих на улицу и в сад, чувствует взвешенная рука архитектора: здесь нет ни одного случайного элемента, и на фоне стен — в аутентичных для Мексики розовом, желтом и лиловом — их функции считываются особенно четко.

У каждой комнаты — и даже каждого этажа — своя цветовая гамма. Барраган работает с минималисткой оболочкой так, как художник заполняет простой белый лист, — точными и сочными мазками, цветом и выверенными деталями.

Casa Barragan в Мехико. Луис Барраган (Luis Barragan), 1948Casa Barragan в Мехико. Луис Барраган (Luis Barragan), 1948Casa Barragan в Мехико. Луис Барраган (Luis Barragan), 1948Дом Луиса Баррагана в Мехико, 1948

Единственную декораторскую слабость, которую архитектор позволил себе в интерьере собственного дома, объясняется слабостью самого Луиса, — и это любовь к породистым лошадям. Их символы присутствуют здесь повсюду — даже возле бассейна на фоне крашеных стен можно различить силуэты миниатюрных жеребцов. Потому что истинный художник рисует не только красками, но и собственными эмоциями, собственными представлениями о прекрасном, сформированными той средой, в которой он вырос. И наряду с функциональностью (а Барраган считал учителем Ле Корбюзье) архитектуре не чужды переживания и эмоции.

Полученная в 1980 году премия Притцкера лишний раз этот подтвердила.

Case Study House No. 8 в Лос-Анджелесе. Чарльз и Рэй Имзы (Charles&Ray Eames), 1949

Case Study House № 8 в Лос-Анджелесе

Чарльз и Рэй Имзы (Charles & Ray Eames), 1949

Этот дом тоже начинался как эксперимент: в 1945 году журнал «Архитектура и искусство Лос-Анджелеса» объявил, как говорят в наше время, о старте спецпроекта. Архитекторы присылают свои концепции жилых домов, и самые удачные журнал публикует и даже реализует. Важным условием было использование в проекте материалов и технологий, разработанных во время Второй мировой: дом должен быть выполнен в современном стиле и собираться из готовых, заранее произведенных модулей — без лишних усилий и грязи на стройплощадке.

Case Study House No. 8 в Лос-Анджелесе. Чарльз и Рэй Имзы (Charles&Ray Eames), 1949 Дом Чарльза и Рэй Имзов в Лос-Анджелесе, 1949. Открыть в бо́льшем разрешении

Чарльз Имз и Рэй Кайзер недавно поженились и за проект дома взялись с задором и энтузиазмом. Он всем понравился, и за 4 года строительство двухэтажного особняка на зеленом холме с видом на Тихий Океан благополучно завершилось.

У ровного участка была одна особенность: по западной границе склон холма уходил вверх почти отвесно. Чтобы не допустить постепенного «сползания» почвы и возможного влияния на конструкцию здания, архитекторы возвели опорную бетонную стену. Ее включили в обе части здания, а для разделяющего их мощеного патио бетонная стена стала импровизированным забором.

Функции разделили самым очевидным способом: одну часть сделали жилой, вторую отдали под мастерскую. Оба объема спланировали схожим образом: в обоих есть двухсветные пространства, а со стороны патио устроены открытые террасы. И стены, и крыши представляют собой сборные металлокаркасы, заполненные панелями: некоторые глухие и цветные, а некоторые, наоборот, прозрачные и пропускают свет.

Case Study House No. 8 в Лос-Анджелесе. Чарльз и Рэй Имзы (Charles&Ray Eames), 1949Case Study House No. 8 в Лос-Анджелесе. Чарльз и Рэй Имзы (Charles&Ray Eames), 1949Дом Чарльза и Рэй Имзов в Лос-Анджелесе, 1949

Внешне обе постройки — вполне себе в духе Баухауса: в конце концов, на создание архитектурного бюро Чарльза вдохновило путешествие в Европу и знакомство с работами Гропиуса и ван дер Роэ. А цветная сетка панелей фасадов и вовсе напоминает о Мондриане и «Де Стиле». Однако в интерьерах все иначе: теплое и фактурное дерево, натуральные материалы, рассеянный мягкий свет в течение всего дня.

Пространства комнат перетекают одно в другое — благодаря двухсветным холлам, даже между этажами. Например, в верхней спальне жилой части есть балкон, который выходит в общую гостиную. И по нему же можно попасть в соседнее помещение, в котором тоже есть балкон, включенный в единую галерею.

К счастью, Имзам не пришлось заводить романы и любовные связи на стороне: дом, в который они влюбились с первого взгляда, был пустым, и им легко удалось заполучить его в собственность. Они переехали тогда же, в 1949 году — и тех пор до самой смерти так и не покинули разноцветных стен.

Case Study House No. 8 в Лос-Анджелесе. Чарльз и Рэй Имзы (Charles&Ray Eames), 1949Case Study House No. 8 в Лос-Анджелесе. Чарльз и Рэй Имзы (Charles&Ray Eames), 1949Дом Чарльза и Рэй Имзов в Лос-Анджелесе, 1949

«Дом Имзов» стал для супругов первым и последним. Больше ничего существенного они так и не построили. Впрочем, несмотря на это, умудрились войти в историю как один из самых плодовитых дизайнерских союзов. Они делали игрушки и производили мебель, снимали кино, занимались сценографией и графическим дизайном.

Все это собрано теперь в их доме — в том числе авторские кресла и стулья, до сих производимые некоторыми фабриками (и еще большим количеством компаний неприкрыто копируемые). Они-то уж точно не похожи ни на что, кроме себя, — ни на шезлонги Ле Корбюзье, ни на кресла Ритвельда, ни на ширмы Эйлин Грей. Прошло более полувека — а они по-прежнему хранят дух ярких и смелых экспериментов, которые, как те самые цветные фасадные панели, заполняли каркас жизни своих создателей.

Юлия Шишалова

Часть 2: Ле Корбюзье, Фрэнк Ллойд Райт, Оскар Нимейер


Изображения © Kim Zwarts, Artists Rights Society (ARS), New York / Pictoright Amsterdam, Igor Palmin, Library of Congress, wikimedia commons, Great Buildings Online, Casa Luis Barragan, Rene Burri, Steve Silverman, Stephen Canon, Dwell, Buttes Chaumont, werelderfgoed.nl, openbuildings.com

РАССЫЛКА arch:speech
 
Свежие материалы на arch:speech


Загрузить еще